Родственные души - Олег Витальевич Сешко
— Мороз Безбородов, говорите? Китайцы, говорите? Ну-ну! — провёл рукой по прорастающей бороде.
Только через час отнёс волшебное дерево в шкаф в компанию ко второму такому же. Но шкаф полностью не закрыл. Оставил щёлочку для просачивания волшебства наружу.
* * *
Ночью ничего не снилось.
Крепость во дворе возвышалась над миром, как символ нового времени. С самого утра в ней уже кто-то копошился, кто-то в кого-то попадал снежком и принуждал сдаться. На катке одинокий маленький хоккеист бросал шайбу в бортик, с унылым видом повторяя движение ещё и ещё раз. Словно отрабатывал домашнее задание или ждал опоздавшего друга. Всё, что могло, случилось вчера, и сегодня ничего не происходило. Почти до девяти часов. Воскресенье не особо располагает к работе. В выходной положено лениться. Раньше, когда Безбородова грызло за бока одиночество, лень утомляла и даже причиняла боль. Она, как тот хоккеист, собирала миллионы разрозненных мыслей и бросала их Мирону одну за одной, не сильно заботясь о точности попадания. Но если попадала, то заставляла корчиться и скулить. Новая лень не казалась страшной. Прилетали мысли исключительно о младшем клерке Бумбошкиной. Мысли эти грели, волновали и вызывали глупую улыбку. Прошмыгнула парочка мыслей о Ване Котикове, его дедушке и кресле. Ещё одна — о ёлочке, которую сам выдумал, и о китайцах.
В девять часов, когда рука потянулась к телефону, в дверь постучали.
— Кто там? А ну выйди к глазку, дай на тебя посмотреть!
Никто не ответил. Медленно, чтобы исключить разного рода неожиданности, открыл дверь. Никого. Высунул голову — и ничего в неё не прилетело, ничего не упало сверху и не взорвалось снизу.
— Что опять придумало хулиганьё необразованное?
У двери стояла клюшка. Обыкновенная, как в детстве, когда они гоняли шайбу во дворе пятиэтажки, напрочь забывая о времени и чувстве голода.
— Эй! Это чьё?
На всякий случай он хотел закрыть дверь, но соблазн был слишком велик. Клюшка манила безудержным детским счастьем.
— Я и так достаточно счастлив. Куда мне столько?
Но клюшку взял. И почувствовал, как падает в руки детство. Клюшка тогда покупалась одна на всю зиму, и к моменту прихода весны превращалась в перебинтованный изолентой обломок. Именно поэтому отечественный хоккей долгие годы оставался лучшим в мире. Кто обломком на проезжей части заколачивает голы в сооружённые из двух портфелей ворота, тому стыдно играть плохо фирменной клюшкой на идеальном поле.
Безбородов разбросал вещи, залезая в шкаф в прихожей, извлёк потёртые временем коньки, издал победный клич и расцеловал их, словно старых друзей.
— «Трус не играет в хоккей!»
Ковыляя по снежной тропинке до хоккейной коробки, он ждал чуда, взрыва, фейерверка. Стоит только вступить на лёд — вернутся все те, кто вместе с песней долгие годы прятался на пыльных антресолях его памяти. Вот сейчас. Пас, удар, ещё удар!
— «И всё в порядке, если только на площадке великолепная пятёрка и вратарь!»
Мальчишка, швырявший шайбу в борт, остановился и поправил вязаную шапку без помпона. Не такая, как у Безбородова. Не из его времени. Чуда не произошло, но и восторг никуда не делся.
— Давай на воротах постою, а ты бросай.
— А шайбы не боитесь, дяденька? У меня бросок сильный.
— Бросай. Не сбегу.
— Ладно. Я предупредил.
Первые несколько шайб Мирон отразил крюком. Потом от парочки увернулся и одну поймал левой рукой. Седьмая или восьмая влетела в колено.
— Ай!
— Я предупреждал.
— Ничего. Нормально.
— Ещё бросать?
— Погоди.
— Сейчас Колька выйдет, у него щелчок сильный. Сетку рвёт.
— Ага. То, что нужно!
Колька вышел через три минуты. За ним пришли ещё дети и их родители.
И вот уже закипела игра пять на пять. Безбородов ловил шайбы, отбивал их лодыжками и коленями, смеялся, нервничал, падал, победно вскидывал руки. Всё вернулось.
Сосед снизу, стоя у бортика, похохатывал от души, иногда что-то кричал азартное, требовал шайбу, свистел. Безбородов махнул ему рукой и получил такой же ответ. Первый период наши выиграли: восемь-пять. Мирон уступил место в воротах краснощёкому парню из соседнего подъезда. Подъехал к бортику, поздоровался за руку с Бармалеем. Протянул ему клюшку.
— Хотите поиграть?
— Нет! — протяжно засмеялся Бармалей. — Я футбол люблю.
— Можно и в футбол.
— Кресло ваше готово. Забирайте, когда хотите.
— Сейчас и заберём. Какой вы молодец! Спасибо большое.
— Да что там. Все мы люди. Лучше девушке своей позвони, она ждёт.
— Что вы сказали?
— Невесте, говорю, позвони. Ты сегодня ей не звонил ещё. Это неправильно. И приходите ко мне вместе за креслом. Давай, Мороз. Не тормози.
Он вынул пряник из кармана, сдул с него лишний сахар, откусил и побрёл к подъезду, тяжело переставляя ноги. Безбородов смотрел ему вслед и бессистемно шарил по карманам в поисках телефона. Не нашёл. Понял, что оставил его дома на столе. Ударил себя ладонью по лбу.
Побежал, спотыкаясь и падая. Не снимая коньков, влетел на кухню. Телефон лежал на зарядке и высвечивал тринадцать пропущенных.
— Поздно! Сейчас она сама приедет!
И она приехала. Ворвалась, как буря, как нерастраченная стихия, в порывах своих готовая снести всё попадающееся на пути.
— Мирон Кузьмич!
Они чуть было не упали в открытый шкаф, поскользнувшись на разбросанных вещах.
— Зоя, я всё объясню!
— Мирон Кузьмич. Я думала, вас снова атаковали стаи безумных подростков. Что случилось? Вы не отвечали на мои звонки.
— Я играл в хоккей, — Безбородов держался за хлипкую створку шкафа, пытаясь сохранять вертикальное положение. Но стихия наступала.
— Это небезопасно. Хоккей — грубая игра.
Дверца трещала, равновесие терялось.
— Зоя, всё в порядке. Я почти не пострадал.
— Почти? Мирон Кузьмич, вы что-то скрываете?
— Зоя! Хватит мне «выкать». Называй меня по имени и на «ты».
— Мирон Кузьмич…
Они рухнули внутрь шкафа, а сверху на них посыпался всякий хлам, накопленный мужчиной за годы бесконтрольной жизни. В этот момент Зое стало понятно, что именно с этого места она начнёт большую уборку.
— Мирон!
Сверху всё падало, и растворялось в пространстве их несуразное отдельное друг от друга прошлое, уступая дорогу совместному счастливому будущему.
* * *
— Может быть, вместе подарим кресло дедушке Вани Котикова? Пойдёмте с нами, — Зоя пыталась поймать взгляд Бармалея, но он увлёкся разболтавшейся ручкой входной двери Безбородова.
— Нужно бы починить!
— Мне не мешает, — махнул рукой Мирон, — пусть болтается. Действительно, идёмте с нами.
— Нет, у каждого в жизни своя роль. Вы — добрые волшебники, а я — злой
