Родственные души - Олег Витальевич Сешко
— Здравствуйте!
— Здравствуйте. Вы не против, что я тут с вами?
— Нет, что вы. Я двумя руками за.
И они покатились в разные стороны.
Крепость росла. А потом рядом с ней выросла горка. И ещё несколько снеговиков и даже снежный заяц. И только тогда прекратился снег, выключились фонари, вышло солнце. Небо стало синим, а воздух — прозрачным и звонким от детского смеха. Приехала пожарная машина и залила всегда пустующий каток. Полетели снежки, заскользили санки и лыжи.
— Дядя, а вы не Дед Мороз? — Ваня Котиков только что скатился с горки, румяный и разгорячённый, он остановился на мгновение, пробегая мимо усталого Безбородова.
— Нет, к сожалению.
— А борода, как у Деда Мороза. Только маленькая пока.
Быстрый снежок ударил в спину и заставил отвлечься. Слепив снежок, бросил в ответ. Ещё и ещё. Ваня Котиков катился с горки, а Безбородов оборонял крепость от разыгравшейся ребятни. Снежок, ещё снежок.
— Меня голыми руками не возьмёшь! Урааааааа!
Он бежал в атаку, а рядом прыгала собака, заливаясь весёлым лаем. Мальчишки отступали, а потом снова шли вперёд и с боем отвоёвывали крепость у главного строителя. Мирон смеялся, растирая талый снег по лицу, и нащупывал трезвонящий во внутреннем кармане телефон.
— Зоя, у нас тут…
Его забрасывали снежками, а девушка волновалась и кричала ему в почти отмороженное левое ухо.
— Что у вас там опять происходит? Кто над вами снова издевается? Терпите. Я сейчас буду.
— Я потерплю! Умею терпеть.
Он, шутя, рычал на детей и строил страшные рожи. Они делали вид, что пугаются, и разбегались в разные стороны, а потом снова забрасывали его снежками. И он отвечал, смеялся и не чувствовал холода.
Зоя пришла через двадцать минут и сразу встала на его защиту.
— Быстро ты, Зоя!
— Такси взяла, Мирон Кузьмич. Иначе опоздала бы, наверное.
— Нас голыми руками не возьмёшь.
— Это точно.
Она отлично лепила снежки и метко бросала, но в итоге всё же пришлось отступить. Устроились на скамейке, где недавно сидел дедушка Вани Котикова.
— Вот хулиганьё! Нет от них никакого спасения.
— Дети.
Весёлая кутерьма во дворе продолжалась. Кто-то уже залез в коньках на не замёрзший ещё основательно лёд, рухнул левый угол крепости. Но его тут же восстановили, а чудака в коньках вытащили и отправили домой сушить ноги.
— Ты почему не на работе, Зоя? — Безбородов натянул шапку на уши, отогревался кофе, тяжело дышал и слушал, как торопливо стучит сердце в середине его сумасшедшего организма.
— Так ведь суббота. Пирожок кусайте, Мирон Кузьмич.
— Суббота? Кто бы мог подумать. Вкусные пирожки, Зоя.
— С капустой.
— А с морошкой нет?
— С чем?
— С морошкой! Ягода такая. Не знаешь? Мирошка-морошка.
Подавившись кофе, Зоя закашлялась. Отвернулась, хихикнула в пушистую варежку и долила Мирону кофе в стаканчик.
— Значит, не знаешь. Жаль.
— Мирон Кузьмич, вам нужно переодеться. Промокли до нитки. Что с вами происходит? На шефа обиделись? Мне кажется, всё будет хорошо. Не понизит он вас. Китайцы вчера согласились стать спонсорами вашей ёлочки. Теперь там в каждом шарике такие призы спрячут — закачаешься.
— Правда? Пойдём домой, расскажешь.
На кухне, она продолжала делиться с ним новостями.
— Они хотят на центральной площади ёлку поставить с шарами. Представляете, что будет? Ёлка, исполняющая желания. И всё благодаря вам, Мирон Кузьмич. Шеф говорит, что вы гений.
— Так и говорит?
— Почти. Головастый, говорит, парень, этот Безбородов.
— Головастый… — с неба свалилась идея. — Зоя, а ты ёлку-то видела близко? У меня есть парочка рекламных экземпляров. Сейчас.
Он побежал, зашелестел, застучал чем-то в комнате, забубнил ругательства на своём никому не понятном языке, издал победный клич, приволок ёлку на кухню и водрузил на стол с таким видом, будто добыл мамонта для семьи в голодный год.
— Ну… — его улыбка выпрашивала бурного одобрения за произведённую работу или хотя бы простой похвалы. Но Зоя среагировала не сразу. — Как тебе. Вот это вот всё!
Он чуть было не запрыгнул на стол, подскочив у табуретки по-жеребячьи лихо.
— А! — замялась Зоя, — грандиозная ёлка.
— Ещё бы. Она действующая.
Последние слова Безбородов проорал гостье в самое ухо, решив почему-то, что шепчет. Бумбошкина вскрикнула и закрыла ухо ладошкой, пытаясь отогнать возникший и поселившийся внутри головы звон.
— Мирон Кузьмич!
— Чего ты скачешь как ошпаренная? Впрочем, есть повод, — глаза Мирона заговорщически поблёскивали, в уголках губ застыла таинственная улыбка, — она действующая.
— И что? — в голове всё ещё звенело и звякало.
— Призы для шариков я сам распределяю из списка имеющихся в программе. Компьютер мой соединён с рабочей сетью компании. Ведь я главный по ёлочкам. Я для них, как вода, как свежий ветер и пушистый снег. Песенки пою и снежком укутываю. А без меня никаких ёлочек не существует. Но сейчас не об этом.
— А о чём?
Блеск в глазах Безбородова отражался в глубине души Бумбошкиной и заставлял напрягаться и подрагивать. Блеск не был нормальным дополнением к обожаемому ею Мирону Кузьмичу.
— Хочешь, шарик сорвём? Чего бы ты хотела? Чего у тебя нет? Или просто так, на удачу?
— У меня всё есть. И удача есть, и всякая другая всячина, необходимая для жизни. Мне нечего желать. Да и…
— Что?
— Бесплатный сыр только в мышеловке. Получая что-то просто так, будь готов с чем-то проститься. А я не готова. Мне всё моё нужно.
— Да? — блеск в глазах пропал, прыжки вокруг ёлки прекратились, выражение лица «главного по ёлочкам» приобрело нормальный вид. Безбородова отпустило.
— Да!
— Может быть, ты и права. Но если что, всегда пожалуйста.
— Отнесите её обратно. Пусть останется вашей работой. А в жизни мы как-нибудь сами разберёмся.
— Мы?
Она снова смутилась, а он стоял и ждал подтверждения этого нечаянно брошенного «мы», держа ёлку за макушку, словно поверженного мамонта за хобот.
— Мы! Вызовите мне такси, пожалуйста.
— А как же кофе и конфеты? И печенье у меня завалялось праздничное с Дня пограничника.
— Мирон Кузьмич, вы чудесный, честное слово. Но мне нужно домой.
— А завтра?
— Завтра воскресенье. Наш с мамой день. Это закон.
— Мы не увидимся?
— Нет. Но вы звоните.
Ёлку он
