Родственные души - Олег Витальевич Сешко

совпало, что именно сегодня, именно в этом месте исходил он ночными кошмарами и дневной апатией от безделья и одиночества. Мир его, небольшой по размерам, ограниченный стенками предложенного жизненного туннеля, казалось, не допускал возможности отклонения в ту или иную сторону. Но все условности легко сметаются одним простым решением — действовать алогично. Сделать то, чего от тебя не ждут. Не остаться равнодушным. Сломать стереотипы и увидеть, как рушатся стены твоего персонального привычного мира, открывая бесконечность вселенной. Почувствовать и принять свет. И не раствориться в нём.

— Что делать будем, собака?

Раскладывая конверты на столе, словно хитроумный пасьянс, Безбородов безумно желал спустить начавшуюся игру на тормозах. Ему нравилось, как всё сложилось: отношения с Бумбошкиной, завершённое доброе дело, общение с соседями, несгибаемая уверенность и первый сон. Ничего не хотелось трогать, чтобы не нарушить установившегося равновесия.

— Как там сказала Зоя? Счастье приходит к тому, кто способен изменить жизнь. Но я уже изменил. Этого мало?

Показалось, что собака кивнула утвердительно.

— Ты думаешь? Значит, начавшийся поток уже невозможно остановить?

Собака снова кивнула и положила голову на тапку Безбородова, надетую на босую ногу.

— Слушай, ты, наверное, голодная. Задурили голову своими письмами.

В холодильнике что-то лежало, и это означало успех.

— В магазин-то мы с тобой не зашли, олухи царя небесного. Придётся довольствоваться тем, что осталось. Вот держи.

Собака проглотила кусок колбасы, не моргнув глазом. Безбородов, откусив, вернулся к конвертам. Переложил их ещё несколько раз в одном ему ведомом порядке, подумал, откусил ещё колбасы и вскрыл верхний. Вынул тетрадный листок, на котором красным фломастером печатными буквами горело желание. Прочёл вслух:

— Дед Мароз. Падари мне айфон. Очень хочецца быть крутым. Валерка Клюев (Клюв).

Выдохнул разочарованно, бросил листок в центр стола, потянулся к следующему конверту. Поддел пальцем, поднял за уголок, повертел в руках, проверил на просвет, поднеся к лампе. Открыл.

«Уважаемый Дедушка Мороз, пожалуйста, подари мне айфон, чтобы стать как все. Маша Ромашкина».

Без ошибок и ровным почерком.

Отправил листок в компанию к первому. Задумался, стоит ли открывать третий конверт. Очень не хотелось опять нарваться на айфон. Нет, так до утра не уснёшь, проворочаешься, промучаешься и в итоге всё равно откроешь.

— Чем я рискую? Что, пся, открываем последнее желание и отчаливаем в кровать? Кстати, тебя дома не ждут?

Собака мастерски притворилась спящей. Только нервное подёргивание слегка потёртого жизнью носа выдавало нетерпение и интерес к последнему желанию.

— Никудышный из тебя разведчик, дружище.

Изъял из конверта тетрадный листок бумаги, несуетливо развернул, положил на стол перед собой, разгладил рукой.

«Дорогой Дедушка Мороз. Мама хочет, чтобы я стал моделью, а папа мечтает сделать из меня олимпийского чемпиона по боксу. Я очень люблю своих родителей, не хочу, чтобы они из-за меня ссорились. Поэтому всё решил сам. Подари мне, если можешь, скрипку. Прости, что обращаюсь к тебе. Больше не к кому. Игнат Савельев».

Собака подняла голову, чихнула и замахала хвостом. Безбородов запустил руку в мохнатую, сырую от растаявшего снега шерсть. Потрепал, почесал, погладил, улыбнулся.

— Понравился тебе Игнат? И мне понравился. Пара айфонов не проблема — с ёлки возьмём. А вот скрипок у нас в списке подарков нет. Как выкручиваться будем?

Собака зевнула и ушла в комнату.

— Вернись, предатель. Ты предлагаешь мне самому решать проблему? Хорош приятель, что тут скажешь.

Впрочем, возвращаться плохая примета. Поэтому новоиспечённый Дед Мороз засунул ноги в тапки и побрёл вслед за собакой. Плюхнулся в кровать, раскинув ноги и руки, закрыл глаза.

— Возможно, ты прав. Утро вечера мудренее. Завтра решим. Чтобы мы да не решили — быть такого не может.

* * *

Он раздавал пампушки людям. Пончики. Посыпал их сахарной пудрой и раздавал. Люди галдели вокруг, тянули руки, глотали, не пережёвывая, давились, просили ещё, хватали двумя руками, рвали зубами. Одни забивались в углы и подворотни, зыркали глазами, отгоняя нахлебников, агрессивно кричали и жестикулировали, топали ногами, плевались и поднимали камни с земли. Другие ели открыто и демонстративно, облизывая сладкие пальцы, роняя сахар на платье, блузу или штаны, пачкая бороду или усы маслом, улыбаясь томно или нарочито довольно. Третьи поглощали пищу без эмоций, словно машины топливо. Глядя на этих, он терял нити превосходства. Ему казалось, что мастерство великого кондитера, доставшееся ему свыше, — пустая фикция, надуманная история, сказка. В нём просыпалась неуверенность, толкала под бока, влезала на спину, тянула его за волосы и уши, тявкала и подвывала. Он отмахивался, отводил взгляд от третьих, сыпал сахарную пудру, смеялся, кричал призывно.

— Пончики, пончики, свежие пончики. Самая сладкая сахарная пудра только здесь и только сейчас. Настоящее объедение специально для вас, абсолютно бесплатно. В каждом пончике порция счастья. Всё, что вы хотели, чего желали, к чему стремились, найдёте в наших пончиках. Счастье — это просто. Съел — и порядок.

Впрочем, можно было и не кричать. Люди шли как заколдованные. А пончики не кончались, и пудра всё сыпалась и сыпалась. В какой-то момент его власть над толпой стала безграничной. Он почувствовал её. В стремлении к счастью люди превращались в животных, в стаю, в стадо, и он пока успешно справлялся с ролью вожака и пастуха одновременно. Главное, чтобы пончики не заканчивались как можно дольше.

Потом он увидел Зою. Она стояла у старой ратуши, опираясь руками на перила, и смотрела на него с нескрываемым ужасом, перемешанным с жалостью. В глазах её блестели слёзы.

— Что не так? Я делаю что-то не так? Посмотри, они счастливы. Я дарю им счастье, ничего не требуя взамен.

Он подумал или прокричал. Она пошла к нему, раздвигая толпу, не отводя взгляда, не вытирая слёз. Он сыпал пудру, вынимал лакомство из пакета, бросал в толпу, совал в чьи-то руки и наблюдал за её движением. Она подошла почти вплотную. Он оскалился криво и протянул ей пончик.

— Вот — наше счастье.

Именно в это мгновение появилась музыка. Зазвучала скрипка. Сначала едва уловимая, робкая, как свежий ветер в летний зной. Потом более смелая и уверенная. Музыка летела на город с высоты, из-под самого неба, с маленького балкона на верхнем этаже ратуши. Кружилась, падала, растворялась в сердцах и душах, находя незаполненные ниши и пустоты.

— Вот — наше счастье!

Зоя мотнула головой, указав куда-то за спину, в ту самую сторону, откуда лилась в мир музыка. Он выпустил пончик из рук, пробежал взглядом по людям: по шевелюрам и лысинам, носам, ушам и замершим, будто в стоп-кадре, ртам. Он потянулся рукой, достал следующий пирожок, но никто не