Гостинодворцы. Купеческая семейная сага - Иван Ильич Мясницкий
Один из них, Волкодавов, прощаясь с хозяином, плакал горькими слезами и ругал его алтынником. Другой, тщедушный купец с козлиной бородкой, не мог уже ни плакать, ни ругаться: он только мычал и лез к хозяину целоваться; третий, напротив, опираясь на руки Андрея Афанасьевича и Андрюши, трещал, как кофейная мельница, о какой-то генеральше, которую он перестал уважать с того самого времени, как стал у ней встречать горного инженера в очках, и поминутно плевался.
Проводив таких беспокойных гостей и обругав их грязными свиньями, Андрей Афанасьевич, усталый и измученный беготней и мыканьем из угла в угол, присел в передней перевести дух.
– Устали, папаша? – справился у него Андрюша, вертясь и оправляясь перед зеркалом.
– И не говори. Ног под собой не слышу, ну, что барон… ничего не слыхал от сестры?
– Кажется, уж он ей сделал предложение.
– То есть как это: кажется? Что-нибудь одно: или сделал, или нет…
– Я слышал мельком… впрочем, я теперь вспоминаю: сделал. Она проходила мимо меня, когда мы становились в пары…
– Кто она?
– Аня, папа…
– Ну?
– Ну, и когда я бросил на нее вопросительный взгляд, она нагнулась ко мне грациозно… и… ах, какая бы из нее чудная grande coquette[11] вышла, если бы она только захотела поступить на сцену!..
– Оставь свою сцену в покое… что она сказала-то?
– Не сказала, папа, а шепнула, потому что я в это время стоял с mademoiselle Пряновой… pardon, – поспешил Андрюша, заметив нетерпеливый жест отца, она шепнула: «Андре, барон кончился!»…
– Кончился? Напился, что ль?
– Фи! Разве может человек из высшего общества напиться в семейном доме, папа?.. Для этого есть рестораны, кафешантаны et caetera… кончился – это значит барону дальше идти некуда, он у ног Ани…
– Сам шут не разберет вашу диалектику… ну, если кончился, тем лучше… я очень рад, надеюсь, и Аня тоже рада…
– Еще бы! – с жаром воскликнул Андрюша, взбивая свой хохол. – Такая блестящая партия, как наш милейший барон, встречается не каждый день… Аня, насколько я мог судить по ее довольному лицу, чувствует себя на десятом небе от такого счастья… a propos, папа: ты сколько даешь за Аней приданого?
– Тебе интересно это знать?
– Интересного, положим, для меня в этом ничего нет, но я… мы, то есть… я и Афоня… сколько раз… вскользь, разумеется, и к случаю, говорили барону, что у Анечки лежат в банке триста тысяч.
Андрей Афанасьевич поднял голову и посмотрел на сына.
– Кто же это вас, дураков, просил говорить об этом, а?
– Как, папа! – изумленно передернул плечами Андрюша. – Мы хотели сделать приятное и тебе, и Ане, а ты сердишься. Согласись сам, что такому аристократу, как барон, меньшего приданого и дать нельзя; у него такие связи, такие обширные знакомства, что, право, триста тысяч – не бог знает какие большие деньги.
– Ах ты, барабан, триста тысяч – не большие деньги?
– Для того, у кого ничего нет, разумеется, и сто тысяч – громадный капитал, но для тебя, папа…
– И для меня триста тысяч – громадный капитал, – с сердцем проговорил Андрей Афанасьевич, – а если ты с братцем не знаешь настоящей цены деньгам, так лучше занимайся своею шутовской игрой и не смей раздавать отцовские капиталы без моего позволения.
– Но, папочка, – озадачился Андрюша, сбрасывая с глаза движением бровей монокль, – по последнему нашему балансу…
– Что по последнему балансу? Что?
– Наш капитал выразился в очень почтенной цифре.
– Ваш капитал? Ваш капитал – вихры одни, за которые драть вас следовало бы, чтобы вы не делали глупостей. Вот ваш капитал. Баланс! Дурак! Ничего не смыслишь в цифрах, а лезешь в баланс.
– Папа, но зачем же так волноваться? Я скажу барону… вероятно, он завтра же утром приедет к тебе просить руки и сердца Ани. Я скажу ему, что я ошибся… что у Ани в банке только сто тысяч.
– Что? Да ты за кого же меня считаешь, а? Чтобы барон меня за кулака, за алтынника стал считать?
– В таком случае, папа…
– В таком случае молчи лучше, и, если я только узнаю, что ты компрометировать меня стал, я, брат, не посмотрю ни на какую цивилизацию и научу тебя уму-разуму, слышишь?
– Слышу, папочка, но все-таки… я так огорчен, что сделал тебе неприятность.
– Будет. Больше об этом ни слова, – поднялся со стула Андрей Афанасьич, – поди и посмотри, готово ли ужинать?
– Сию минуту.
– Погоди. А как у вас дела с Тюфяковой?
– О, очень хороши! Она так мила, так любезна с нами, в особенности со мной.
– С тобой? Ну, не думаю, сомнительно, – покачал головою Андрей Афанасьич. – Мне кажется, что она любезнее с Сергеем, с которым она почти весь вечер провела.
– Сергей, папа, нам не страшен: студентик! Ну, что такое студент? Человек, у которого нет ни положения в свете, ни верного взгляда на жизнь… ему еще учиться надо. Конечно, она болтает с ним больше, чем с другими, но болтает из простой вежливости: он все-таки Аршинов, а не какой-нибудь Тяпкин-Ляпкин.
– Все эти ваши там этикеты не для меня писаны… я в них ровно ничего не понимаю, но все-таки, по моему мнению, лучше было бы, если б они не сближались очень…
– Сергей с Тюфяковой? – рассмеялся Андрюша. – Помилуй, папа, ты не знаешь Сергея… это медведь, которого из берлоги надо ружьями выгонять… он нигде не бывает и никого и ничего не знает… Держу пари, что Тюфякова его увидит не раньше, как чрез полгода, и то случайно где-нибудь: или у нас, или… я уж, право, и не знаю где… он сидит вечно дома и долбит, как дятел, книгу…
– Тебе лучше знать, – проговорил успокоенным тоном Андрей Афанасьич и отправился в кабинет просить картежников ужинать.
Гости так же шумно, как и во время обеда, обступали столики и усаживались своими компаниями.
Оркестр лениво дотягивал последние номера программы.
На террасе было шумно. Тут поместились
