Народ бессмертен - Василий Семёнович Гроссман

что они принадлежат к трем различным дивизиям танковой армии Гудериана и что направление движения им было дано на Унечу – Новгород-Северск.

Майор поглядел на лебедей и сказал:

– Танковые дивизии, показывают пленные, не полного комплекта.

– Так, – сказал Чередниченко, – я об этом знал ночью.

Майор пытливо поглядел на его морщинистое лицо с большими узкими глазами. Цвет глаз у дивизионного комиссара был гораздо светлее, чем темная кожа лица, изведавшая ветры и морозы Русско-германской войны 1914 года и степные походы гражданской войны. Лицо дивизионного комиссара казалось спокойным и задумчивым.

– Разрешите идти, товарищ член военного совета? – спросил майор.

– Доложите последнюю оперсводку с центрального участка.

– Оперсводка с данными на четыре ноль ноль.

– Ну уж и ноль ноль, – сказал Чередниченко, – а может быть, на три часа пятьдесят семь минут.

– Возможно, товарищ член военного совета, – улыбнулся майор. – В ней ничего особенного нет. На остальных участках противник особой активности не проявлял. Лишь западнее переправы он занял деревню Марчихина Буда, понеся при этом потери до полутора батальонов.

– Какая деревня? – спросил Чередниченко и повернулся к майору.

– Марчихина Буда, товарищ член военного совета.

– Точно? – строго и громко спросил Чередниченко.

– Совершенно точно.

Майор на мгновенье задержался и, улыбнувшись, сказал виноватым голосом:

– Красивые лебеди, товарищ член военного совета. Их князь Паскевич-Эриванский водил, как мы гусей в деревне заводили. А вчера двух убило во время налета, птенцы остались.

Чередниченко снова раскурил трубку, выпустил облако дыма.

– Разрешите?

Чередниченко кивнул. Майор пристукнул каблуками и пошел в сторону штаба мимо стоявшего у старого клена порученца дивизионного комиссара. Чередниченко долго стоял, глядя на лебедей, на яркие пятна света, лежавшие на зеленой поверхности пруда. Потом он сказал низким сиплым голосом:

– Что же, мамо, что ж, Леня, увидимся ли с вами? – и закашлял солдатским трудным кашлем.

Когда он возвращался своей обычной медленной походкой к дворцу, поджидавший его порученец спросил:

– Товарищ дивизионный комиссар, прикажете отправить машину за вашей матерью и сыном?

– Нет, – коротко ответил Чередниченко и, поглядев на удивленное лицо порученца, добавил. – Сегодня ночью Марчихина Буда занята немцем.

Военный совет заседал в высоком сводчатом зале с портьерами на длинных и узких окнах. В полусумраке красная скатерть с кистями, лежавшая на столе, казалась черной. Минут за пятнадцать до начала дежурный секретарь бесшумно прошел по ковру и шепотом спросил порученца:

– Мурзихин, яблоки командующему принесли?

Порученец скороговоркой ответил:

– Я велел, как всегда, и нарзан, и «Северную Пальмиру», да вот уже несут.

В комнату вошел посыльный с тарелкой зеленых яблок и несколькими бутылками нарзана.

– Поставьте вот на тот маленький стол, – сказал секретарь.

– Та хиба ж я не знаю, товарищ батальонный комиссар, – ответил посыльный.

Через несколько минут в зал вошел начальник штаба, генерал с недовольным и усталым лицом. Следом за ним шел полковник, начальник оперативного отдела, держа сверток карт. Полковник был худ, высок и краснолиц, генерал, наоборот, – полный и бледный, но они чем-то очень походили один на другого. Генерал спросил у вытянувшегося порученца:

– Где командующий?

– На прямом проводе, товарищ генерал-майор.

– Связь есть?

– Минут двадцать, как восстановили.

– Вот видите, Петр Ефимович, – сказал начальник штаба, – а ваш хваленый Стемехель обещал лишь к полдню.

– Что же, тем лучше, Илья Иванович, – ответил полковник и с принятой в таких случаях строгостью подчиненного добавил: – Когда вы спать ляжете? Не спите ведь уже третью ночь.

– Ну, знаете, обстановка такая, что не о сне думать, – ответил начальник штаба и, подойдя к маленькому столу, взял яблоко. Полковник, расстилавший карты на большом столе, тоже протянул руку за яблоком. Порученец и стоявший у библиотечного шкафа секретарь, улыбаясь, переглянулись.

– Да вот оно, это самое, – сказал начальник штаба, наклоняясь над картой и разглядывая толстую синюю стрелу, обозначавшую направление движения германской танковой колонны в глубину красного полукружия нашей обороны. Он, прищурившись, всматривался в карту, потом подкусил яблоко и, сморщившись, сказал: – Черт, что за возмутительная кислятина!

Полковник тоже надкусил яблоко и поспешно проговорил:

– Да, доложу я вам, – чистый уксус. – Он сердито спросил у порученца: – Неужели для военного совета нельзя лучших яблок достать? Безобразие!

Начальник штаба рассмеялся:

– О вкусах не спорят, Петр Ефимович. Это специальный заказ командующего, он любитель кислых яблок.

Они наклонились над столом и негромко заговорили между собой. Полковник сказал:

– Угроза главной коммуникационной линии, явно расшифровывается цель движения, вы только посмотрите, ведь это обхват левого фланга.

– Ну уж и обхват, – сказал генерал, – скажем – потенциальная угроза обхвата. – Они положили надкушенные яблоки на стол и одновременно распрямились: в зал вошел командующий фронтом Еремин, высокий, сухощавый, с седеющей, коротко стриженной головой. Он вошел, громко стуча сапогами, шагая не по ковру, как все, а по начищенному паркету.

– Здравствуйте, товарищи, здравствуйте, – сказал он. Оглядев начальника штаба, он спросил: – Что это у вас такой вид утомленный, Илья Иванович?

Начальник штаба, обычно называвший командующего по имени и отчеству – Виктором Андреевичем, сейчас, перед важным заседанием военного совета, громко ответил:

– Чувствую себя превосходно, товарищ генерал-лейтенант, – и спросил: – Разрешите доложить обстановку?

– Что ж, вот и дивизионный комиссар идет, – сказал командующий.

В зал вошел Чередниченко, молча кивнул и сел на крайний стул в углу стола.

– Минуточку, – сказал командующий и распахнул окно. – Я ведь просил раскрывать окна, – и он строго посмотрел на секретаря.

Обстановка, которую докладывал начальник штаба, была нелегкой. Пробивные клинья немецко-фашистской армии били во фланги наших частей, угрожая им окружением. Части наши отходили к новым рубежам. На каждой речной переправе, на каждом холмистом рубеже шли кровавые бои. Но враг наступал, а мы отступали. Враг занимал города и обширные земли. Каждый день фашистское радио и газеты сообщали о новых и новых победах. Фашистская пропаганда торжествовала. Были и у нас люди, видевшие лишь вещи, казавшиеся им неопровержимыми: немцы шли вперед, советские войска отступали. И эти люди были подавлены, не ждали хорошего впереди. В «Фелькишер беобахтер» печатались огромные шапки, набранные красными буквами, в фашистских клубах произносились радостные речи, жены ждали своих мужей домой, – казалось, речь идет о днях и неделях.

Докладчик, и его помощник полковник, и секретарь, и командующий, и дивизионный комиссар – все видели синюю стрелу, направленную в тело Советской страны. Полковнику она казалась страшной, стремительной, не ведающей устали в своем движении по разлинованной бумаге. Командующий знал больше других о резервных дивизиях и полках, о находящихся в глубоком тылу соединениях, идущих с востока на запад; он прекрасно чувствовал рубежи боев, он физически ощущал складки местности, шаткость понтонов, наведенных немцами, глубину быстрых речушек, зыбкость болот, где он встретит германские танки. Для него война происходила не только