Гостинодворцы. Купеческая семейная сага - Иван Ильич Мясницкий

другие взгляды и права в отношении супругов.

– Не стану спорить, моя дорогая мамочка, может быть, ты и права, но все-таки…

– Будешь действовать в жизни по Писанию, – усмехнулась скептически Олимпиада Сергеевна.

– Попробую.

– Ничего из этого не выйдет, – махнула та рукой и застегнула Сергею пиджак на пуговицу. – Ветер, а ты сидишь расстегнутый. Долго ли надуть в рану?

– Рана уже совсем зажила.

– Все-таки предосторожность не мешает никому… береженого и Бог бережет.

Сергей снова поцеловал руку матери и стал смотреть на дорогу.

– Не правда ли, мама, как долго не едет Лена?

– Да ведь она, по твоему же желанию, должна сперва заехать к дяде.

– Ну и что же? К дяде она отправилась ровно в десять часов утра.

– Ровно в десять? И ни минутой позже? – рассмеялась Олимпиада Сергеевна.

– Ни минутой, мама. Лена отлично знает, что каждая лишняя минута ее отсутствия заставит меня тревожиться.

– Ты ребенок еще, Сережа! Ну, как это можно рассчитать каждую минуту? У ней свой дом, целое хозяйство, иногда ничтожные пустячки задерживают, и сама не видишь, как на целых полчаса…

– Не должны задерживать, – капризно настаивал Сергей. – Если я даю слово, я обязан его исполнить… Я Лену никогда не заставлял ждать себя лишнюю не только минуту, но даже секунду.

– Ты – другое дело, ты свободный человек, а вот когда сам будешь семьянином, тогда и узнаешь, что значит дом и семья.

– Все это пустяки, мамочка. Я всегда буду тем же, чем есть теперь. Итак, она ровно в десять часов отправилась к дяде в Сокольники. Из парка до Сокольников езды ровно час.

– Это кто же тебе сказал? – смеялась Олимпиада Сергеевна, любуясь волнением ожидания своего сына.

– Лена. Она уже заметила, что езда туда берет ровно час времени. В одиннадцать она уже у дяди.

– Ровно-таки в одиннадцать? – продолжала улыбаться Олимпиада Сергеевна.

– Ну, конечно. У нас все время рассчитано было, мамочка.

– Плохо, должно быть, вы его рассчитали.

– Напротив, отлично.

– Верю, верю… дальше?

– У дяди она должна остаться для переговоров ровно час.

– Ни больше, ни меньше?

– Меньше – может, но больше ни под каким видом! – серьезно проговорил Сергей.

Олимпиада Сергеевна только расхохоталась.

– Ах вы, дети, дети!

– Тебе смешно, мамочка, а мне… досадно, что Лена не держит своего слова. Переговорить с дядей и решить дело в принципе, ты пойми, в принципе только, час времени просто девать некуда.

– Ты не допускаешь никаких случайностей и исключений?

– Никаких. В двенадцать ровно она должна уехать от дяди и приехать сюда не далее получаса первого.

– А теперь сколько?

– Теперь? – вынул тот часы. – Теперь двадцать две с половиной первого.

– Даже по твоему расчету она не могла приехать сюда, а ты волнуешься.

– Мне кажется, что мои часы… отстают минут на пять – на десять.

– Мне кажется, напротив, что они бегут вперед. Сережа, да ты уж не подвинул ли их вперед, а?

– С какой стати я это стану делать, мамочка? – рассмеялся Сергей. – Я их подвел вчера, действительно, но я это сделал только потому, что они отстают у меня страшно.

– Я так и знала… ах, дети, дети!

– Завтрак готов, мама?

– Разумеется.

– А после завтрака мы поедем на кладбище поклониться могиле отца, – серьезно проговорил Сергей.

Легкое облачко пробежало по лицу Олимпиады Сергеевны. Она задумалась.

– Мама, тебе тяжело, дорогая? – заглянул с нежностью в глаза матери Сергей.

– Нет, милый, все давно уже переболело, но бывают минуты, когда становится грустно.

– Ты ведь была с ним счастлива, мамочка? Да?

– О, да! – с легким колебанием произнесла Олимпиада Сергеевна, скрывая невольное смущение.

– И ты любила его, конечно, как я люблю Лену?

Олимпиада Сергеевна молчала, но высоко поднявшаяся грудь выдавала охватившее ее волнение.

– Мама, милая! Не отвечай мне и прости за мои глупые вопросы, тебе тяжело вспоминать былое счастье.

– Нет, не то, Сережа.

– Именно то, мамочка, я знаю все.

– Все? – с испугом подняла голову Олимпиада Сергеевна.

– Конечно, все знаю, как вы любили друг друга, как непродолжительно было ваше счастье… Мой бедный отец умер и оставил тебя страдать.

– Его была святая воля! – со слезами на глазах прошептала та.

– Ты не поедешь с нами на кладбище? Конечно, нет. Ты еще больше там расстроишься.

– Нет, милый, все это так давно было, я поеду.

– Ты непременно этого хочешь?

– Конечно, мой милый. Я так редко бываю у него в гостях.

– Хорошо, поедем; до полчаса осталось ровно три минуты, а Лены нет как нет.

– Не смотри на часы, они тебя только сбивают с толку.

– Не стану. А как ты думаешь, мама, согласится дядя принять Лену в свои компаньоны?

– Я ни на минуту в этом и не сомневаюсь. Дела у дяди так плохи, что он за предложение Лены должен ухватиться, как за якорь спасения… Вчера Аркадия Зиновьича навещал знакомый ему купец, так он рассказывал ему, что по городу ходят очень нехорошие для дяди слухи. Катастрофа, по его мнению, должна разразиться в Нижегородской ярмарке в конце этого месяца.

– Дядя, значит, в Нижнем?

– Здесь, там Афоня с Андрюшей. Говорят упорно, что он не в состоянии будет оправдать ярмарочные документы… Не желала бы я ему такого горя.

– Кто же желает, мамочка? Напротив, я уверен, каждый, кто только знает дядю как дельца и энергичного человека, пожалеет его, если с ним случится такое несчастие… и я буду рад, если он примет предложение Лены.

– Глупо было бы отказаться от этого… они же сами гнались за ее миллионами, значит, принимая предложение Лены, этим осуществляют только свое желание и спасают дело… Я не думаю, чтоб Лена потеряла свои деньги в деле дяди.

– А если и потеряет, виновата будет сама: я ставил ей на вид шансы более против, чем за, и все-таки она осталась при своем.

– Просто она это делает для тебя и только… хорошая, благородная женщина…

– И в высшей степени сердечная, мама. Недаром я полюбил ее так глубоко… Ровно полчаса.

– Опять часы?

– Я терпеть не могу неаккуратность!