Гостинодворцы. Купеческая семейная сага - Иван Ильич Мясницкий

взгляде, ожидавшем от него приговора, он прочитал такое отчаяние, такую мучительную скорбь, что у него, там, где-то глубоко в сердце, привыкшем давно к страданиям и скорбям человеческим, шевельнулось теплое чувство, похожее и на жалость, и на сострадание.

– Доктор! – простонала, шепча слова побелевшими губами, Елена Аристарховна. – Вы молчите? Ваше молчание… хуже всякой смерти.

– Зачем вы меня хотели обмануть? – ответил ей доктор. – Вам дорог этот человек, а вы…

– Дороже жизни, доктор, – нагнулась еще ниже Тюфякова. – Ну, да… я не хотела этого сказать вам, чтоб вы не могли меня обмануть, а теперь… теперь вы не смеете обмануть меня… не смеете, если у вас в сердце есть хоть капля человеческого чувства.

– И не стану, и не хочу вас обманывать… с чего вы взяли? – взволнованно проговорил тот. – Он будет… жив. До свидания!

Тюфякова тихо вскрикнула.

Когда она пришла в себя, знаменитости уже не было.

Шатаясь, как пьяная, она вышла на террасу и, схватившись за пылавшую голову, прислонилась к столбу.

«Он будет жив! – шептали ее губы, жадно ловившие свежий вечерний воздух. – Сережа будет жив… мой милый, мой дорогой… будет жив!.. Господи, как мне благодарить Тебя…»

Ее взгляд упал на Подворотнева, сидевшего с поникшей головой на одной из скамеек сада.

В несколько прыжков она очутилась около старика, подняла его голову и крепко поцеловала.

– Аркадий Зиновьич, – проговорила она, вся сияя счастием. – Благодарите Бога: Сережа будет жив!

Подворотнев поднял голову к небу и, моргая слезящимися глазами, набожно перекрестился.

* * *

Подъезжая к даче тетки, Афоне прежде всего бросилась в глаза женская фигура, которую он за густотою листвы разросшегося кустарника узнать не мог. Войдя в калитку палисадника, Афоня бросил любопытный взгляд на террасу. На террасе никого не было.

«Неужели? – промелькнуло у него в голове. – Значит, насмерть… Этакая свинья этот Благодаров!.. Приготовимся».

Афоня затворил за собою калитку и, обмахнув платком легкий слой пыли, насевшей на носки штиблет, нерешительно направился к террасе, ища глазами женскую фигуру, мелькнувшую в саду.

– Афанасий Андреевич! – раздалось за его спиной.

Аршинов повернулся и увидал стоявшую за кустами жасмина Тюфякову.

Он снял шляпу и, кланяясь на ходу, подбежал к вдовушке.

– А я был у вас, – начал он, – узнал, что вы поехали сюда, дорогая Елена Аристарховна, и вот…

Он всмотрелся в лицо Тюфяковой и остановился. Тюфякова была серьезна. Она щипала сорванные листья в мелкие кусочки и упорно, презрительно сдвинув губы, смотрела на приближавшегося к ней Аршинова.

– И вот… и вот, – остановился тот, тревожно поглядывая на Елену Аристарховну, – приехал сюда.

– И совсем напрасно, – холодно отвечала та, не подавая руки Афоне, – вам здесь не место.

– Я вас не понимаю, Елена Аристарховна.

– Зато я вас отлично понимаю, Афанасий Андреевич, а это что-нибудь да значит.

Афоня растерянно перебирал в руках шляпу и не находил, что сказать Тюфяковой.

– Я знаю все, – тихо проговорила она, подвигаясь к нему, – знаю, что вы хотели… я не хочу осквернять своего языка этим подлым и гнусным словом, не хочу говорить того, что вы хотели сделать с Сережей.

– Я, Елена Аристарховна?

– Вы, все вы… Благодарение Богу, он остался жив.

– Елена Аристарховна!

– Афанасий Андреевич, вы человек неглупый, да ведь и я не дура, к чему нам играть комедию? Маски сняты, и мы уж больше не актеры. Я знаю все… и благодарила Бога, что ничего не знает его бедная мать, которую вы хотели лишить сына. Уезжайте и помните всегда, что без Его воли ни единый волос не падает с главы человека…

– Я уеду, – пожал плечами Афоня, надвигая шляпу на уши, – но, клянусь, решительно ничего не понимаю! Тетя здорова? А Сергей? Неужели он болен?

– Уезжайте, я вам говорю, – возвысила голос Тюфякова, – или я все скажу матери!

Афоня побледнел и, едва приподняв шляпу, спокойно вышел за калитку.

Тюфякова долго стояла не шевелясь на одном месте, а затем, когда совсем уже замер вдали шум колес аршиновского экипажа, медленными шагами направилась к даче.

XL

Прошло полтора месяца. В половине августа дачи начали мало-помалу пустеть: начинался учебный сезон, и дачники, большинство которых Господь Бог благословил потомством, волей-неволей должны были переселяться в город на зимние квартиры.

Дача Олимпиады Сергеевны была еще затянута парусиной, и в ее палисаднике громадными группами пестрели георгины и астры.

Сергей совершенно оправился от раны и сидел у ворот, поджидая кого-то.

Мимо его тянулись воза с домашним скарбом переселявшихся в город дачников, ругались извозчики, нахлестывая шатавшихся от непомерной тяжести кляч, сновали велосипедисты, ехали коляски, набитые, как бочонки сельдями, дачниками с неизбежными букетиками цветов в руках, вещественною памятью дачного far-nient’a[28].

Сергей не обращал никакого внимания на эти переселенческие картины: он упорно смотрел вдоль дороги и поминутно вынимал часы.

– Как долго! Странно! – шептал он, поглядывая на часы. – А что могло ее там задержать? Мама, ты где? – крикнул он в палисадник.

– Здесь, в садике, и ищу тебя! – откликнулась Олимпиада Сергеевна из палисадника. – Ты за воротами, мой милый?

– Да. Иди сюда посидеть.

Олимпиада Сергеевна вышла за ворота и, сев на лавочку, заботливо посмотрела на бледное, исхудалое лицо сына.

– Ты надел бы что-нибудь на плечи, Сережа, сегодня очень свежий ветер.

– Э, пустяки, мамочка!.. Я чувствую себя очень хорошо.

– И отлично, но все-таки быть благоразумным совсем не лишнее.

– Ничего… ты чересчур заботишься обо мне.

– Не думаю, Сережа, а ты так вот совсем не заботишься о себе. Надень пальто.

– Зачем? Не надо.

– Накинь хоть на плечи.

– Ах, это ужасно! – с неудовольствием проговорил Сергей. – Неужели я не понимаю, что и когда нужно сделать?

– Не волнуйся, ради бога, я лучше попрошу Лену, чтобы она заставила тебя надеть пальто. Матери ты уж перестал слушаться, так авось послушаешься своей будущей жены.

Сергей рассмеялся и поцеловал руку Олимпиады Сергеевны.

– И Лены не послушаюсь, мамочка.

– А вот увидим.

– Увидишь. Разве ты забыла, что сказано в Писании про мужа? Муж есть глава.

– И все-таки эта глава почти всегда слушается своей жены. Писание – Писанием, а жизнь – жизнью, а эта жизнь выработала совсем