Гостинодворцы. Купеческая семейная сага - Иван Ильич Мясницкий

– Да, вот как!

Горничная опустила глаза и уставилась на носки лаковых штиблет Аршинова.

– Что ж она… так поехала, – спросил наконец Афоня, – прогуляться? Или… был кто от Олимпиады Сергеевны?

– Право, не могу этого сказать-с. Это не наше дело.

– Возьмите вот это, – сунул в руку тот бумажку, – и, пожалуйста, скажите мне все, что знаете. Я ведь племянник Олимпиады Сергеевны, следовательно, секретов тут никаких быть не может.

– Да я не секретничаю, сударь… покорнейше благодарю-с, – опустила та руку в карман, – какой уж тут секрет промеж родными?

– Вы мне скажите только: за ней присылали или она сама поехала к тете?

– Позвольте-с… присылу не было, ну, только какой-то господин заявился рано утром, и после разговоров они вдвоем и уехали.

– Как фамилия этому господину, милая?

– Не могу знать-с.

– По крайней мере, каков он из себя… вы можете описать его физиономию?

– Это я могу-с…

Горничная Тюфяковой, впрочем, так описала Набегова, что Аршинов только пожал плечами и пробормотал себе под нос: «Положительно такого не знаю!»

– Вы говорите, что Елена Аристарховна была очень взволнована?

– Оченно даже, сударь… Только вы, когда их увидите, не говорите, что я вам передала-с.

– Будь покойна, я тебя, милая, ни за что не выдам.

– А то бывают такие господа, которым откроешь что, они сичас, первым делом нашей сестре ножку и подставят.

– Говори все, что знаешь. Я не такой, как другие.

– Да это по обхождению, сударь, видно, – хихикнула горничная. – А Елена Аристарховна даже плакали-с.

– Вот как!

– Так точно-с. Хотя они этого и не показывали, но, уехамши, взяли чистый платок, а который у их был, весь мокрый остался.

«Теперь я уверен, что Сергей убит, – подумал Афоня и почувствовал, как его сердце забилось учащенно. – Ах, как это подло, как это подло! Человек убит, а я радуюсь… Неужели я до такой степени гадок? Неужели во мне заглохли все лучшие человеческие чувства, замерли все христианские движения души? Ничего не осталось, кроме жажды денег, денег и денег».

– Какие деньги, сударь? – с изумлением спросила горничная.

– Я разве говорю про деньги, милая? – пришел в себя Афоня.

– Мне послышалось, что вы деньги помянули-с.

– Ты ошиблась. Мне хотелось только узнать фамилию господина, с которым уехала Елена Аристарховна.

– Не могу знать-с… Да, постойте-с! – ударила она себя по лбу. – Ах, я дура, да они ведь, этот господин-то, карточку свою моей барыне передали. Я сичас ее поищу-с.

– Пожалуйста, очень меня обяжешь.

Горничная юркнула в дачу и минуту спустя явилась с карточкой.

– Вот-с, – подала она карточку Аршинову. – А прочитать я не умею, потому грамоте не учена.

«„Василий Сергеевич Набегов", – прочитал Афоня и нахмурился. – Приятель Андрюши. С какой стати он вмешался в эту историю? Во всяком случае, хорошего тут для меня мало».

– Знаю, знаю! – улыбнулся он, отдавая назад горничной карточку. – Это мой очень хороший приятель… Спасибо, милая.

– Не стоит-с. А что прикажете передать барыне, когда они приедут?

– Барыне? Ничего не говори… Или нет: скажи ей, что заезжал Афанасий Андреевич Аршинов… Не забудешь?

– Уж очень я на фамилии-то бестолкова-с. Не первый вы раз у нее бываете, а никак вашу фамилию в голове не удержу… Ну да я, сударь, по приметам об вас барыне доложу… был, скажу, молодой господин с лысиной.

– Нет, уж ты лучше передай ей мою карточку и ничего не говори…

– Слушаю-с… Это еще много для меня лучше… И ничего передать барыне не прикажете-с?

– Ничего. Скажешь, заезжал, очень жалел, что не застал, и… только.

– Беспременно скажу-с. Так, мол, жалели, так, мол, жалели, просто ужасть.

– До свидания.

– Прощайте, сударь, уж будьте покойны, все скажу-с, – говорила горничная, идя за поспешно шагавшим Аршиновым. – И какая досада… Ну, что бы вам пораньше того господина приехать… ей-богу, досадно-с!

Афоня не слушал горничную. Он вышел из палисадника, вскочил в экипаж и крикнул кучеру:

– Пошел!

Экипаж покатился.

«Теперь, мне кажется, я могу и к тетке поехать! – подумал Афоня. – Конечно, могу! Был у Тюфяковой, узнал, что она поехала к тебе, милая тетя, и решил одним выстрелом подстрелить двух зайцев: увидать Елену Аристарховну и поцеловать твою ручку… Отлично! Прямо великолепно! – улыбнулся одобрительно Афоня. – Разумеется, изображу изумление, узнавши печальную новость, затем… затем!..»

– Домой прикажете? – спросил у него кучер.

– В Останкино, к тетушке.

– Слушаю-с.

– Нужно узнать все и видеть все, – проговорил Афоня вслух, – а там… увидим!

* * *

Сергей после перевязки, сделанной доктором-знаменитостью, заснул. Знаменитость и Елена Аристарховна, кивнув Олимпиаде Сергеевне и стараясь как можно менее производить шум своими шагами, вышли из его комнаты.

– Доктор, – взяла Тюфякова под руку высокого, волосатого брюнета в очках, – вы уходите?

– Уезжаю, – отозвался тот, растягивая свой широкий рот в улыбку.

– Присядьте на одну минуту, – шепотом заговорила она, подвигая доктору маленькое мягкое кресло.

– На минуту могу… Ах, если бы вы знали, сколько у меня дела в Москве!

– Я вас не задержу. Скажите мне правду только: он будет жив? Да? Предупреждаю вас, доктор, я не родственница ему и даже совсем не близкий человек… Я просто знакомая его матери…

– А я предполагал противное.

– Нет, нет, – с жаром проговорила Елена Аристарховна, нервно сжимая руку доктора, – я совсем им чужая, поэтому вы можете сказать мне правду, хотя бы для того только, чтоб я могла приготовить или утешить бедную мать… Я так ее люблю, доктор!

– Чего же вы так волнуетесь? – посмотрел тот чрез очки на Тюфякову.

– Я волнуюсь? Что вы? Неужели я волнуюсь? – вспыхнула и вслед за тем помертвела Елена Аристарховна. – Это вам показалось, доктор… Конечно, вы понимаете, что мне, как хорошо знакомой его матери, нелегко оставаться совершенно равнодушною… ведь я человек, доктор, и у меня есть сердце.

– Я понимаю, – серьезно кивнул доктор головой, – и скажу вам правду.

Доктор остановился и посмотрел на вдовушку.

Она вся замерла, наклонясь вперед и впиваясь жадным, страшным взглядом в доктора.

Знаменитость была отличным психологом: в этой позе, в этом