Гостинодворцы. Купеческая семейная сага - Иван Ильич Мясницкий

торгового дома образовать товарищество на паях, и капиталы сами собой потекут в кассу.

– Товарищество! А ты полагаешь, я не думал об этом?

– Тем лучше, если эта идея для вас не новость.

– Да, но этим моим будущим товарищам я должен показать баланс или нет?

– Конечно.

– А что же я покажу? Эх ты, Афоня-простота!

– Баланс балансу рознь. Недвижимость можно оценить как угодно.

– За рубль поставить два? А где ж ты таких дураков найдешь, которые рублевую вещь за двухрублевую примут? Нет, Афоня, еще раньше, несколько лет тому назад, я мог бы составить товарищество и очень умно бы сделал, если бы решился на это, да гордость и пустое самолюбие в то время против разума восстали. Думал, перейдет время, переменятся дела, ан вышло совсем другое: чем дальше, тем хуже.

– Какой же выход из такого положения дел? Неужели об этом вы не думали?

– И об этом думал и думаю, до головной боли, до сердцебиения думаю. Выход один: вертись, как уж, или до случая вроде тюфяковских миллионов, или до «чашки чаю»…

Афоня покраснел и, вскочив со стула, забегал по кабинету.

– Нет, уж лучше случай, чем…

– Чашка чаю? Это дело вкуса, Афанасий Андреевич, – протянул со вздохом Аршинов, – во всяком случае, об этом говорить, по моему мнению, преждевременно будет. Нужно подождать…

– Будем ждать, папаша, и действовать. Я сейчас же поеду сперва к Сергею, а затем к Тюфяковой.

– К Тюфяковой – да, но к Сергею ехать незачем. Когда дадут нам знать – дело другое, а теперь с чем и зачем ты поедешь?

– Но, папаша, мне кажется, я именно так должен поступить, как думаю. Если Тюфякова спросит меня, был ли я у Сергея, и если я скажу, что нет, она просто назовет меня и бессердечным, и бесчеловечным…

– Лысину ты себе через баб нажил, а баб как следует не знаешь! – с сожалением проговорил Андрей Афанасьевич, покачивая головой. – Какой же это близкий родственник поедет навещать человека, который срамит твою фамилию, стреляясь с первым встречным из-за кабака и из-за какой-нибудь камелии? Ты жертва, ты теряешь через эту дуэль, потому что ты носишь по праву имя Аршинова и ничем себя до сих пор не оскандалил и никаких диких наклонностей не проявил… Негодовать ты должен, да как негодовать, чтоб тебя жалели как путного, а не называли бессердечным.

– Да, я теперь понял, папаша: с женщинами надо быть дипломатом.

– Ну, каким еще там дипломатом? – усмехнулся Андрей Афанасьевич. – Будь всегда настороже, в особенности с умными бабенками, и держи ухо востро, вот и вся премудрость. Дуру ее же глупостью колоти, а умную на благородное негодование лови, да только чтобы оно сердечной теплотой было подогрето, а не фальшью… Понял?

– Отлично понял. Так я еду прямо к Тюфяковой. В разговоре, между прочим, сообщу ей о дуэли и напрошусь на сочувствие.

– С Богом! Я очень рад, что ты меня понимаешь с полуслова, но Андрей меня беспокоит. Начнет, по обыкновению, болтать глупости и невесть чего наболтает.

– Не беспокойтесь, папаша, я уже дал ему наставление.

– И умно сделал. Ах, дети, дети! – вздохнул Андрей Афанасьевич. – Ну, иди, Афоня, и если поймаешь случай, я тебя гениальным человеком назову.

– Как знать, чего не знаешь! – загадочно ответил Афоня и, поцеловав отца в лоб, отправился к себе.

Переодевшись в светло-серую пару и приправив свои усики золотистым фиксатуаром, Афоня приказал заложить лошадь в английский шарабан. Затем, насвистывая модный романсик, он с совершенно спокойной совестью ущипнул подвернувшуюся горничную матери, бежавшую с террасы, и, не прерывая мотива, спустился в сад.

На одной из ближайших к террасе скамеек сидел в тени куста сирени Афанасий Иванович и, пережевывая нижнею челюстью, смотрел, щурясь, на освещенные солнцем верхушки сосен.

Заслышав шум шагов, он вздрогнул и, посмотрев из-под ладони на насвистывавшаго Афоню, крикнул ему:

– Афоня! Куда?

Афоня остановился, перестал насвистывать и направился к деду.

– Ты уж из города вернулся? А?

– Вернулся, дед, – ответил тот. – А ты тут в тени спасаешься?

– И какие у вас, у молодежи, Афоня, глупые слова пошли! – ответил старик, осматривая внука с ног до головы. – Спасаюсь в тени! Да разве в тени можно спастись?

– От солнца, дед, – засмеялся Афоня, – а не от грехов.

– И от солнца спасаться нельзя. Солнце светит, согревает землю, всяким плодам произрастание дает, а произрастание нам пищу доставляет. Радоваться, значит, мы солнышку должны, а не спасаться от него. Спасаются только от зла, а солнышко – наше благо, жизнь наша. Вот то-то и есть. И говорите-то вы, не думая, и живете, не размышляя, и пути оттого в нонешних людях нет: ни разума, ни страха, ни правды, так, пустота какая-то. И на языке бессмысленная болтовня, и в делах такая же бестолковая глуповня. Читаешь газету и диву даешься. Один застрелился, другой утопился, третий отравился, пятый под поезд бросился… Жизнь – копейка! Отчего прежде этого бессмыслия не было?

– Жизнью больше дорожили, дедушка.

– Отчего же теперь не дорожат, а? Что же, жизнь-то хуже стала? Солнышко-то не всем одинаково светит?

– Должно быть, не всем.

– Врешь!.. Люди не те стали… вроде тебя вот все: и на языке бессмыслица, и в голове бестолковица, и на душе сумятица… И говорят без смысла, и делают без толку, и жизни себя лишают поэтому глупо. На что ему жизнь, ежели он даже ей цены не знает и цели самой жизни не постигает? Бесу баран – только и всего!

– Бывают, дед, такие моменты в жизни человека, когда поневоле приходится жертвовать своею жизнью.

– Это ты про войну, что ль?

– Как будто только одна война требует жертв! А долг?

– Какой? Карточный, что ль? Пороть за это надо: не садись играть, коли денег нет.

– Я говорю про нравственный долг, дед.

– Слова вы все говорите, как попугаи, с чужого голоса, а сами этих слов и не понимаете… выдумает один дурак пустоголовый словечко, пустит его в ход, и пойдут все носиться с ним, как курица с яйцом. У нас прежде и слов-то никаких не было, а о том, чтобы жизни себя лишить, и помыслить страшились; жизнь Бог дает, Он ее и возьмет… Он хозяин твоей жизни, а