Свой остров - Ааду Хинт
— Хотите себе? — спросил штурман.
Так Эрику и достались в наследство от Рутса эти четыре «La Parisien». Между страниц была табачная труха. Некоторые фигуры Рутс разрисовал химическим карандашом и сделал к ним эстонские примечания.
Иногда после вахты, лежа на койке или гуляя по городу, Рутс кое-что рассказывал о себе. Сааремаасец из Карала. Четверть крестьянского надела, брат был старше и женился. Чего там делить эту четверть. Хоть бы море было стоящее. А то процеживай его всю осень сетями, добудешь пару тресчонок, несколько камбальих хвостов да полбочки сига, как тут станешь бабу с ребенком кормить да одевать. Ходил в Таллин на строительные заработки. Ничего, бывало, зарабатывал вполне прилично, но по осени возвращался домой — ярмарка, ряженье, рождество, случалось, пускался в загул. Бревна для дома все же купил, и с девкой было налажено. Думал, наймется на пароход, поработает годик-полтора, потом вернется домой, построит дом под железной крышей и с кафельными печами, такой, в котором можно будет завести какого-нибудь ребятенка на радость своей деревне. Но вот уже пятый год идет, а этих нужных денег все нет, а тут еще с триппером промучился — куда денешься. Девушка ждала и писала часто, потом письма вдруг перестали приходить, и дошел слух, что завела ребенка.
...А теперь на месте Рутса сидел новый человек. Это был другого толка парень. Через пять лет Анупыльд станет механиком, еще через два — чифом. Какая бы там власть ни была — царская, демократическая или коммунистическая...
И все же Эрику не хватало Рутса, как родного брата.
Эстонский плоскогорный ландшафт, наверное, самый холмистый на свете. И Англия гористая, но ее горы гораздо мягче норвежских. По гребням луга и выпасы, коровы и овцы паслись на двухсотметровом куполе. Леса не было. Только кое-где возле домов редкие лиственные деревья.
— Ты понял, что этот финн сказал про Рутса и штурмана? — спросил Вихалемм.
— Некрещеные на борту — одна беда за другой, — сказал Кээрд.
— А ты тоже, черт бы тебя драл, полный примитив. Впереди смерть едет, а он ерунду несет.
В последней машине похоронной процессии едва не дошло до скандала, потому что Кээрд, как ему казалось, вовсе не шутил. Такая мысль пришла ему на ум, когда говорил миссионер, а потом тот вроде бы и впрямь так сказал.
И Кээрд был прав, Эрик оставался некрещеным. С исчезновением парусников ушли и старые обычаи. Новый торгашеский дух был суров и деловит. И если на борту какого-нибудь парусника, пересекающего экватор, и соблюдали обряд крещения, то это было скорее шуткой и забавой.
Похожее на церковь кирпичное строение между лиственными деревьями. Машины остановились, гроб внесли в помещение. И внутри крематорий напоминал церковь, не было только святых образов и алтаря.
Уже ничто не мешало чифу «Капеллы» стать прахом. Гроб с тремя венками медленно исчез за шторками, и по ту сторону стены огонь уже делал свое дело.
На обратном пути Кээрд в седьмой машине пояснял, как на самом деле все происходит — как ведет себя труп в печи крематория. От жары кровь у мертвого начинает снова течь по жилам, и дух на короткое время возвращается. Сознание, правда, не возвращается. Прежде всего покойник откидывает крышку и усаживается в гробу, машет руками и шевелит ртом, будто хочет позвать на помощь. Но сознания-то нет, и поэтому слова не получаются. Когда становится еще жарче, то случается, покойник встает во весь рост и пытается сделать шаг-другой. В печи есть стеклышко, и через него человек, который подбавляет газу, видит все, что внутри происходит. Бывает, что покойник подбирается к этому окошечку, скребет руками стекло и пялит глаза.
— Знаешь, мужик, ты просто свихнулся.
— Свихнулся! Каськ, матрос с «Антония», своими глазами видел, как в Хельсинки в крематории друга его сжигали. У Каська были крепкие нервы, и сторож решил, что пускай посмотрит. Но вот поди же ты, с тех пор нервы у парня сдали. В морском училище у Каська были хорошие виды, а теперь без конца хлещет и в одиночку уже боится идти в кусты нужду справлять.
— Когда ты водил его на кучу, он тебе и нес эту чепуху!
Теперь уже Общественный Деятель пришел на выручку Кээрду:
— Спиритисты тоже рассказывают, что душа у человека не сразу покидает тело, а примерно дня два еще витает в нем. Смерть — это, знаешь ли, дело серьезное. Человек живет и уже не живет. Как Рутс, скажем. Откуда ты знаешь, что он не сидит где-нибудь в этой же машине и не слушает того, что мы говорим. Много всякого еще на свете не объяснено, и всю эту небесную механику, о которой попы говорят, тоже нельзя целиком на смех поднимать. Знаешь, у нас в Мяндвере, в общественной библиотеке, была одна такая книга, какой-то доктор ее написал. Плывет в море судно. Бац — налетает на ледяную гору. Другой пароход идет по своему курсу, капитан в каюте сосет трубку. Вдруг появляется перед ним женщина — вся в белом — и говорит: господин капитан, немедленно берите курс NW en W 3/4 W. Через час прибывают на место крушения. Та же самая женщина в белом улыбается капитану из лодки. Сама ничего не знает, только ненадолго потеряла сознание. Получается, что в то время, как она лежала без памяти, ее астральное тело бродило по морю в поисках помощи.
— А ты не знаешь, что было дальше? Капитан взял это тело в жены, и ты теперь приходишься внуком той белой астральной леди.
Общественный Деятель вздохнул:
— Знаешь, Вихалемм, что я тебе скажу: живет в нашей деревне корбиская Мари. Когда я однажды рассказал ей, что земля круглая и вертится, то она принялась смеяться: «Видали дурака, земля круглая и вертится — ты уже спятил или только начинаешь — хи-хи-хи! Круглая и вертится! Послушай, парень, что
