«Вагнер». «Проект К»: через ад к свободе - Андрей Ященко
Мы ровесники. Но рядом с Беретом я чувствовал себя пацаном. К моменту нашего знакомства он словно запретил себе рефлексировать. Не представляю, как на него давила гигантская ответственность за людей.
– Что для тебя самое страшное?
– В жизни или на войне?
– И в жизни, и на войне.
– В жизни… Не оставить после себя наследие, о котором можно будет говорить. Не оставить детей. Сейчас у меня их нет. Это для меня самое важное – оставить после себя след. Дома мы не говорим о работе. Там мы обычные люди, которых мама может послать за хлебом. Мне страшно жить без ребенка и не воспитать его. Уйти, не оставив продолжения… О ком будут говорить только в секретной организации?
– А на войне?
– Ужас войны на каждой из них переживаешь по-своему. Этот регион – он нам ближе, здесь даже постройки такие же, как у нас. Это, в принципе, Россия. В Попасной был случай: мы зашли в подвалы, где находились украинские позиции. Но там же, в то же время, жили мирные люди! В абсолютно антисанитарных условиях, в грязи! Три немецкие овчарки, хаос, огромное количество людей, сбитые нары. И на стене на картонке детским почерком написано: «Спасибо, Россия!». Всё разбито, у людей ничего нет, но они благодарят твою страну. Это даже в детских умах! И когда говорят, что здесь русское население якобы настроено против России, в такие моменты понимаешь, что это не так. Понимаешь, что всё не зря. Возле этого дома – могилы соседей, потому что люди не могли уйти дальше. Убило кого-то из соседей – выходили во двор, тут же яму рыли и закапывали, чтобы хотя бы как-то упокоить тело. Вот это было страшно. Или помню, как из Клинового выводили людей. Я их лично эвакуировал. Человек 170. Вы представляете такое количество? Население посёлка всего 200 человек, и 170 осталось ждать нас под огнём! Там была женщина по имени Оксана. Она помогала всем. Говорила: «У меня сын на Донбассе воюет, меня СБУ ищет». Но при этом оставалась, чтобы вывести мирных. Это мужество русских женщин, которые живут здесь по сей день! Она рассказывала, что когда украинские подразделения зашли в Клиновое, русскоговорящих детей завели в школу и не отдавали родителям только за то, что они говорят по-русски! Зачем они это делали? Как вообще из-за этого можно… Если ты носитель языка, если ты разговариваешь на нём, думаешь на нём, разве это повод тебя гнобить? Тяжело слушать эти истории, тяжело всё это видеть. Но ты понимаешь, что всё не зря. Нужно продолжать, нужно работать ещё усерднее. Это только подстёгивает нас. На любое зверство у нас найдётся такой противовес, что у них после этого госпитали будут переполнены.
За разговором я незаметно съел несколько бутербродов и выпил пару кружек горячего чая. Начало клонить в сон. Берет, словно почувствовав моё состояние, сказал:
– Позовите старшину.
– Здорово, командир, – произнёс высокий боец, входя с улицы.
– Волын, нужно парней завести в Артёмовск. Вот точки, куда им надо.
Волын смотрит точки на карте, затем на нас, затем на «Берета».
– Командир, я не могу гарантировать безопасность. Ты же знаешь, там горячо.
– Ничего, они готовы, – в очередной раз ответил за нас Берет.
Глава 4. Сталин
Грузимся в «уазик». Нормальный асфальт сменяется фронтовым: то тут, то там глубокие ямы после прилётов. Периодически выезжаем на встречку, чтобы их объехать. По обочинам и прямо в дороге торчат неразорвавшиеся части снарядов «Градов», «Точек У»[16] и других подарков ВСУ.
– Вон, смотрите, этот от «Урагана»[17], – показывает на одну из таких Волын.
По центру трассы огромная труба с хвостовиком. Волын – старшина разведывательного взвода. Раньше был штурмовиком. После очередного ранения перевели подальше от передовой. Теперь его главная задача обеспечение патронами, едой и водой парней на линии боевого соприкосновения. Но душой он всегда там – со штурмами. Парень отличный, правда, из-за контузий почти ничего не слышит.
– Дальше на БЭХе[18] поедем, – говорит Волын. – С бойцами из разведвзвода.
Из кустов раздаётся рёв двигателя. На разбитую фронтовую дорогу выезжает БМП – бронированная машина на гусеницах.
– Забирайтесь, – кричит мехвод.
– А куда? На броню?
– Можете внутрь. Но если начнётся обстрел, выбраться не успеете.
С трудом вытягивая ноги из вязкой земляной каши, забираюсь наверх. Грязь под ногами, на гусеницах, на нас. За пулемётной башней нахожу место. Делаю стратегическую ошибку, но о ней узнаю чуть позже. Машина фыркает, издаёт рык, который становится всё сильнее. Медленно поворачивается и резко стартует. Едва не скатываюсь кубарем с брони. Хватаюсь за какую-то железяку и надеюсь, что пальцы не оторвёт. Чёрное облако выхлопных газов накрывает с головой. Я сижу рядом с чадящей выхлопной трубой. Деваться некуда. Всю дорогу покрываюсь копотью, как шахтёр.
Едем по разбитой дороге, съезжаем в поле, дальше – мимо лесополосы. Впереди расстилается месиво грязи шириной метров двадцать. БМП прокладывают колеи, но за пару часов их разбивают, делают новые, и так без перерыва. Бесконечная дорожно-фронтовая романтика. На горизонте появляется ещё одна броня с бойцами. Поравнявшись, парни кидают «джамбо».
Однообразные поля и просеки сменяли друг друга около двадцати минут. Не так давно за эти места шли бои. Пространства – гигантские. «Как всё это штурмовали?» – думаю я.
– Железный лес начинается, – кричит мехвод.
Везде, куда хватало взгляда, торчат металлические обломки и висят оборванные провода. Многие посечены осколками. После этих постапокалиптических руин показывается гора. Едем прямо к ней. Приближаемся, замечаю по центру высокий проём, похожий на вход в гигантскую пещеру.
– Добро пожаловать в Иванград!
Спрыгиваю. БМП шипит, словно раскалённое железо в воде, от металла валит пар. Таких мест я ещё не видел. Бронемашина кажется игрушечной по сравнению с масштабами подземелья, в котором мы оказались.
– Сталин, – протягивая руку, говорит один из обитателей пещеры.
Сталин – из первых бывших заключённых, который стал командиром. Сейчас был главным в Иванграде.
– Как здесь
