Одичавшие годы - Геза Мольнар

издал приказ, согласно которому вору отрубали руку. Ко мне как-то приходила супруга Гофмана и умоляла меня, чтобы я поберег золотые руки ее мужа. Теперь я вижу, на что способны эти руки. Я обещал вашей жене позаботиться о вас, и я сдержу свое слово. Я сделаю все для того, чтобы отбить у вас желание воровать.

Из строя вышли четверо солдат с ореховыми прутьями в руках и подошли к Гофману.

— Начали! — скомандовал им Келлер.

И солдаты начали бить Гофмана по рукам. Келлер остановил их только тогда, когда руки Гофмана были исхлестаны в кровь.

Спустя две недели после этого произошел новый инцидент: Гофман съел неприкосновенный запас консервов. И на этот раз Келлер построил роту и приказал виновнику выйти из строя.

— В первую мировую войну тому, кто съедал неприкосновенный запас консервов, полагался расстрел! Я считаю себя вправе расстрелять Гофмана, но мне просто жаль пулю на него.

Из строя вышли четыре солдата с палками в руках.

— Начали! — скомандовал старший лейтенант.

Солдаты начали бить несчастного. Он упал. А когда Гофман уже недвижимый лежал на земле, старший лейтенант приказал:

— Добейте его!

Глядя на искаженное злобой и ненавистью лицо командира, Грюн понял в тот момент, что их командир ненормальный. Сейчас, вспоминая об этом, Тиби чувствовал, как по его спине ползут мурашки.

Лежа на нарах, Тиби то и дело поглядывал на часы. Время тянулось медленно.

…А потом было рождество. Вся рота готовилась к праздникам. Келлер предоставил им двое суток отдыха. Целый день его не было видно. Удварди тогда тоже был вместе с Тиби.

Под вечер начали раздавать посылки, полученные из дому, солдаты стали примерять новые свитеры, шарфы, теплое белье. Ели домашнее печенье, сало, пересказывали друг другу содержание полученных писем.

Когда стемнело, все стали готовиться ко сну, располагаясь в длинном сарае, служившем когда-то конюшней. В тот рождественский вечер Тиби впервые откровенно разговорился с Удварди. Выяснилось, что он имел в Пеште собственную ювелирную мастерскую, изготовлял серебряные украшения. Жена работала машинисткой на заводе медицинских препаратов, была спортсменкой, отлично каталась на коньках и лыжах и мечтала о том, чтобы поехать в отпуск в Альпы, жить там в бревенчатом туристском домике, окруженном елями. Юдит очень любила зиму, любила спорт. И очень любила мужа. Чувствовала себя совершенно счастливой и делала счастливым его.

После рождения второго ребенка она располнела, но стала еще прелестнее. Удварди, не стесняясь, рассказывал разные интимные подробности о жене. Тиби слушал его, а сам в откровения не пускался. Он любил Мари, но говорить о ней и о своей любви к ней казалось ему кощунством.

Их прервал стук в дверь. В конюшню вошел капрал Шанта, охранник, неплохой парень. Кто-то скомандовал «Смирно!». Шанта только махнул рукой. Подошел поближе к Тиби и Удварди, наклонился и, растирая замерзшие пальцы, тихо сказал:

— Беда, ребята. Наш старик, видать, тронулся. Выставил на стол все свои семейные фотографии, зажег свечи, пьет и плачет.

— Плачет? — удивился Удварди.

— Точно, — подтвердил Шанта, — горько плачет, видно, тоскует по семье.

— Мы тоже тоскуем, — тихо заметил Тиби.

— А он запил! Пристал ко мне и спрашивает, умею ли я играть на скрипке. Уж не свихнулся ли? На всякий случай имейте в виду.

— Благодарим вас, господин капрал.

Шанта пошел к двери. Удварди, который как раз был дневальным, скомандовал «Смирно!». Шанта козырнул ему и, повернувшись, сказал:

— Спокойной ночи. Приятного вам рождества.

После ухода капрала в конюшне поднялся невообразимый гвалт — все стали обсуждать новость.

Кто-то посоветовал на всякий случай быть наготове тем солдатам, которые умеют играть на каких-нибудь инструментах.

— Пусть ему палач играет на скрипке, — проворчал Удварди.

— А если этим можно облегчить положение всех остальных? Почему бы не поиграть на скрипке? — бросил Шингер.

Дверь конюшни снова распахнулась. На этот раз на пороге показался фельдфебель Бойтош.

— Кто из вас умеет петь рождественские песни? — спросил он, оглядывая собравшихся.

В роте было много католиков, которые неплохо пели. Вызвалось несколько человек.

— Чтобы через десять минут все были готовы петь! Танцоры среди вас есть?

Все молчали.

— Танго, чардаш или что-нибудь?..

Все продолжали молчать.

— Дневальный, отобрать двадцать человек! И чтобы через десять минут все были построены во дворе, перед квартирой господина старшего лейтенанта. Я их обучу сам.

Фельдфебель еще раз суровым взглядом оглядел всех и вышел из конюшни. Гвалт среди солдат усилился. Возмущению их не было предела.

— Садист! Чтобы у его детей было такое рождество, как у нас!

Удварди с большим трудом навел порядок:

— Да заткните же вы наконец свои глотки! Лучше оденьтесь потеплее! Кто умеет петь, пусть начинает, другие будут подпевать!

— А зачем ему понадобились танцоры? — с беспокойством спросил Тиби.

— По-моему, он просто валяет дурака. Это как в анекдоте: «Кто умеет играть на рояле? Ага, вы! Тогда марш на кухню чистить картошку!» Задумал что-нибудь в этом же духе.

— Но ведь нужно набрать целых двадцать человек!..

С трудом удалось отобрать двадцать человек. В это число попал и Шингер.

Старший лейтенант, набросив на плечи меховую шубу, сидел у открытого окна и смотрел во двор. Горящие свечи освещали его лицо и расставленные на столе фотографии родственников.

Фельдфебель приказал развесить по деревьям фонари, и двор стал похож на большую сцену. Позади стоял хор, а на переднем плане — двадцать человек, отобранных для танцев.

— По моему счету «раз, два, три» хор запевает рождественскую песню, а танцоры начинают танцевать. Понятно?! — гаркнул фельдфебель. — Раз, два, три! Начали!

Песня еще как-то удалась, а танец явно не получался. Тогда унтер-офицеры начали направо и налево раздавать солдатам оплеухи.

Старший лейтенант, то и дело отхлебывая из бутылки, с любопытством поглядывал на происходящее во дворе. Потом жестом подозвал к себе фельдфебеля и что-то тихо сказал ему.

— Грязный сброд! Свиньи! — закричал на солдат фельдфебель. — Убийцы Христовы! Все вы ленивые псы! Танцорам снять с себя рубашки и штаны! Живо!

— Мы же замерзнем! — вскрикнул Шингер.

— Молчать! Застрелю! — пригрозил Бойтош.

Люди начали сбрасывать с себя одежду, запрыгали, закружились, как одержимые, чтобы хоть немного согреться.

— Снять ботинки! Начали петь! Раз, два, три!

Вновь зазвучала рождественская песня, а танцоры запрыгали на снегу. Унтер-офицеры хохотали до упаду.

Через час старшему лейтенанту наскучило это зрелище, он захлопнул окно, и Бойтош приказал солдатам идти в конюшню.

Шингер умер на следующее утро, а через четыре дня скончалось еще девятнадцать человек.

Вспоминая ту страшную зиму на Украине, Тиби думал о том, есть ли предел человеческому терпению и покорности, как долго может сносить человек самые чудовищные издевательства. Чего только не пришлось