Штурм Бахмута. Разведвзвод. Том II - Александр «Писатель» Савицкий
Полигон был размером примерно восемь квадратных километров. Весь этот прямоугольник, два на четыре километра, был обсажен плотными посадками из сухих деревьев. Со скоростью болида Формулы-1 пламя покатилось во все стороны.
Сначала Метель делал вид, что все идет по глубоко задуманному плану, и мы просто «проводим плановую перегруппировку», а не отступаем, бросая технику и вооружение. Борьба мотивов стала отражаться на его угрюмом лице, и по мере того, как пламя набирало обороты, глаза Метели стали округляться. Наконец, он открыл рот, помолчал еще пару секунд и заорал:
— Еб вашу кочергу! Все сюда! Тушите нахуй этот пожар! Горим, сука!
Мы удивленно посмотрели на него и, поняв, что он не шутит, бросились тушить огненный вал горящей травы. Бегая как тараканы все вместе, мы наломали веток и стали забегать вперед и сбивать пламя. Прикрываясь, чем только можно, от жара пламени, меняя друг друга, мы набросились на огонь, как на самого злейшего врага, проявляя самоотверженность, мужество и изобретательность. Мгновенно из грязных наемников мы превратились в очень грязных наемников негроидной расы. Несколько человек, бросившихся затаптывать огонь ногами, сильно проплавили свою обувь и прожгли бушлаты. Среди этой сумятицы бегали наши инструктора и проклинали Метель с его «гребаной изобретательностью».
Пожар закончился сам по себе, когда сгорело абсолютно все, до чего мог дотянуться огонь. Мы стояли у края выжженной дотла земли и наблюдали, как последние сполохи огня доедают остатки травы и тухнут, натолкнувшись на перепаханную полосу земли, которая, как оказалось, окружала все поле.
— Зато согрелись! — весело со смехом сказал Метель, и я впервые услышал, как он смеется.
— Бля, пацаны, я как опять в Сирии побывал, — заржал наш второй инструктор. — А может, и в Африке, — он посмотрел на нас и продолжил: — Одни негры кругом. У вас, я смотрю, даже зубы у всех черные.
— Америкосы с хохлами сейчас смотрят со спутников и явно пребывают в знатном ахуе с таких мощных занятий по «боевой подготовке», — заметил Вадик.
— А когда приедем на передок, сгоревший Бахмут, как и этот пятак, будет виден даже из космоса, — добавил я.
Со всех сторон посыпались комментарии в адрес Метели, давая нам повод выразить свои чувства по отношению к нему. Но делали мы это очень тихо, чтобы потом не умереть в упоре лежа.
— Метель у нас — стратег маскировки.
— Ага, уровень палева равен нулю.
— Нормально, мужики, зато теперь можем смело после дембеля дома в пожарные идти! Подготовка-то у нас теперь — ого-го! — съязвил я.
— Ну, если мы будем так же тушить, к примеру, лес, то китайцам потом будет нечего пилить! — смеясь, добавил Лувиль.
На исходный рубеж мы ползли как сонные мухи, потратив все силы на огнеборство. К счастью, инструктора устали не меньше нашего, и нас в этот день больше никто не трогал. Мы просто стояли и болтали, слушали интересные и полезные вещи от инструкторов, а потом поехали в лагерь.
4. Каникрос. 1.2. Работа в госпитале
По утрам к нам приходили местный врач Андрей Геннадиевич с ординатором и медсестрой Ольгой. Он быстро и по-деловому осматривал нас, назначал лечение и спешил дальше. Я смотрел на него и не понимал, как он один справляется со ста пятьюдесятью ранеными, которые были в его ведомстве. После обхода был достаточно качественный завтрак и процедуры. Мне обрабатывали глаза и ставили поддерживающие капельницы. Ребята ходили на перевязки и получали свои медикаменты, в зависимости от тяжести ранения. Потом был обед, сон-час и свободное время до ужина. Затем нам измеряли температуру и выдавали вечернюю дозу медикаментов и капельниц. Время тянулось медленно, и каждый из тех, кто лежал здесь, вынужден был искать, что делать с рутиной и скукой. Кашники собирались и коротали время за чаем, пересказывая друг другу бесконечные «байки из склепа», о былом и нынешнем. К рассказам о тюрьмах и пересылках добавились рассказы о передке и штурмах. Густо пересыпанный блатной феней и романтикой, каждый из таких штурмов в их устах быстро разрастался в переход Суворова через Альпы или в целую Бородинскую битву. Штурм дома в частнике выглядел как взятие Берлина, а любой отбитый накат превращался в оборону Сталинграда. Слушать это можно было бесконечно, но мне достаточно быстро надоело погружаться в чужие подвиги и захотелось чего-то более реалистичного и интересного. Читать я не мог, так как зрение полностью не восстановилось, а телевизора здесь не было. Я наблюдал за работой медицинского персонала и все больше чувствовал всей душой, что во мне проснулся медицинский зуд. «Я же врач! — думал я. — А здесь целый этаж тяжелых хирургических пациентов, нуждающихся в помощи». Мысль эта, однажды вспыхнув в моей скучающей голове, не давала мне покоя, как осколок, который не удалили из раны. На следующий день, дождавшись, когда Андрей Геннадиевич был свободен, я зашел к нему в кабинет.
АГ, как коротко называли его бойцы, сидел за столом, заваленным медицинскими картами, и что-то писал. Он был большим и высоким мужчиной с добрым лицом и светлыми глазами. Насколько я понял из общения с другими бойцами, он был конторским и находился здесь для лечения вагнеровцев. Наблюдая за его работой несколько дней, я видел, что он зашивается с таким количеством пациентов и явно нуждается в помощи.
— Здравствуйте, — поднял он на меня глаза, — какие-то жалобы?
— Нет. Наоборот. Я — врач-хирург. Хочу вам помогать с ранеными, если позволите.
— Вот как? — ненадолго задумался он. — Это хорошо. Очень хорошо. Помощь мне сильно нужна.
— Я готов! — выпалил я.
— А зрение позволит?
— Давайте попробуем. Вы ничего не теряете. А я смотрю на пацанов и понимаю, что могу быть им полезен, пока я здесь. Да и мне поинтереснее будет. Могу взять на себя всех хирургических. Тех, кто тут, на первом этаже. Осмотр, обработка, перевязки…
— Хорошо! — кивнул он. — Вечером и начнем.
— Айда! — вырвалось у меня татарское слово.
— Айда, — улыбнулся Андрей Геннадиевич.
Вечером мы начали осмотр с первого этажа, где лежали пацаны с оторванными конечностями. Я размотал бинты и профессионально обработал культю. Пациент шел на поправку, и я не увидел у него осложнения. Рана хорошо заживала и не требовала дополнительного внимания. Андрей Геннадиевич внимательно смотрел на мою работу и молчал. После третьего пациента он кивнул.
— Все с тобой ясно. Считай, что ты в штате.
— Спасибо, — кивнул я и почувствовал себя совсем гражданским человеком, которому вернули профессию. — Не подведу.
— Давай, пару дней еще со мной
