Я дрался в Новороссии! - Федор Дмитриевич Березин

вахту, чтобы не проморгать очередной авианалёт или артудар. От свечки осталось не так уж много, а новой у нас нет. Вопиющая безалаберность: никаких НЗ на чёрный день мы не делали, свято надеясь на то, что война обойдёт нас стороной. Тогда закупать тушёнку, соль, спички свечи казалось нам верным способом позвать войну к себе не порог, смириться с её существованием, поверить в неё, наконец, по-настоящему. И мы не хотели. А теперь вот он, жалкий огарок... Я подтянула колени к груди и опустила голову, следя за прыгающим жёлтым огоньком...

Я сижу на деревянной лестнице в тесной кладовке бабушкиного дома. Бабушка рядом жарит на старой электрической печке сладкие, вкусные оладьи. Масло шипит и плюётся крохотными колючими капельками, сверху из маленького окошка брызжет медовый солнечный свет, в котором беззаботно порхают пылинки.

—  Ба, а где ты была, когда началась война?

Красуясь зажаренным боком, пухлая оладья шлёпается в широкую тарелку.

—  Мы с рынка как раз ехали, с города. Приехали, а нам говорят: "Война началась".

—  Страшно было?

—  Да как сказать... Мы ещё вроде как не понимали, что оно такое —  война...

Я вот тоже могу себе представить, но понять и прочувствовать не получается. На дворе мирное солнечное лето, а о войне я знаю только из фильмов и телепередач, из книжек и из бабушкиных рассказов. В школе нам тоже рассказывают о войне, но она больше напоминает безликие сухие хроники с обилием цифр и фамилий, за которыми не разглядеть человеческой трагедии и покалеченных судеб. Поэтому я люблю раз за разом спрашивать бабушку о страшных сороковых так, будто делаю это в первый раз. Она не возражает, она любит свои воспоминания.

—  И ты сразу на фронт решила пойти?

—  Сразу не получилось. Мне шестнадцати ещё было. Не брали.

Я же знаю, как ей удалось туда попасть, но всё равно с удовольствием жду её пояснения.

—  Жорж тогда работал в паспортном столе. Он мне лишний год приписал. Так и попала на фронт.

Жорж —  старший брат. Именно благодаря ему пятнадцатилетняя Анастасия за миг повзрослела сразу на год. Повзрослела и отправилась на войну, но не убивать, а спасать жизни.

—  На санитарном поезде весь Союз объездили.

—  Даже представить сложно...

—  Да... Где только ни были.

—  И немцев раненых подбирали?

—  Подбирали. Конечно, подбирали. Всех подбирали.

Я невольно ёжусь. Для меня все немцы —  фашисты. Краснодонцам это слово хорошо известно не только из учебников и фильмов.

—  И не страшно вам с ними в одном поезде было?

Бабушка задумчиво улыбается:

—  Первое время я к ним не ходила —  их в отдельном от наших раненых вагоне перевозили. Но раненые —  они везде раненые. Лежат, беспомощные. И я со временем перестала их бояться.

Я тогда ещё не понимала, почему наши лечили врагов, ведь они враги! Я тогда ещё не понимала, что война —  это куда больше и сложнее, чем битва своих против чужих.

—  И как ты вообще там находилась?.. Я бы не смогла. Ну, знаешь, кровь и всё такое.

Я снова вижу её улыбку. Оладьи прыгают их сковородки на тарелку, масло шипит, а на меня в мгновение ока надвигаются картины войны. Сквозь дожди и метели по бесконечным стальным колеям бесстрашно мчится санитарный поезд-крестоносец от одного поля сражения к другому через городские ж/д узлы, где безостановочно сгружает и принимает всё новых и новых жертв той страшной, бесконечной бойни...

—  Я самой младшей была, меня все опекали.

—  Но за больными-то ходить всё равно приходилось.

—  Конечно. Ой, помню, было дело: грузят солдата и меня зовут помочь. Подбегаю, смотрю: а у него лопатка на честном слове держится, так что сквозь рану лёгкое видно. Ой! —  бабушка качает замотанной в цветастый платок головой, но улыбка не покидает её губ, а морщинки у глаз становятся ещё глубже. —  Как стояла там, так и упала. Долго привыкать пришлось. У меня от этого на нервной почве сыпь пошла по телу. Так меня и в простыни мокрые заворачивали и что только не делали. Но ничего-ничего, время прошло, привыкла...

В воспоминания врезается неясный отдалённый гул. Вырванная из странной полудрёмы я поднимаю голову и прислушиваюсь —  как будто тихо. Дождь продолжает шелестеть по листве мерно и успокаивающе. Гул повторяется, и я понимаю, что это всего лишь отголоски грома. Слава богу, ложная тревога. И я снова кладу голову на колени, я не закончила беседу.

Оладья высятся на тарелке аппетитной золотисто-коричневой горкой, но я сдерживаюсь, решив дождаться чая. Я хочу услышать что-нибудь новое. Что-нибудь такое, о чём бабушка ещё не рассказывала.

—  А кормили вас как?

—  Кормили хорошо. У нас и масло сливочное было, и чай, сахар и молоко. На Новый год, помню, даже икру доставали! Санитарный поезд всё-таки. У нас отдельный вагон был для продуктов, с ледником.

—  Ну да, —  притворяюсь осведомлённой. —  Раненым же питаться нужно было хорошо.

Бабушка кивает.

—  То есть праздники вы праздновали?

—  Праздновали, а как же?

Мне это представляется невероятным. Война кругом, а люди не унывали. Я бы так не смогла, просто духу и смелости не хватило бы радоваться. Господи, как хорошо, что у нас нет и никогда не будет войны!

—  И что, прямо в поезде и праздновали?

—  Прямо в поезде, —  лопатка ловко поддевает оладью и опрокидывает её сырым запузырившимся боком в кипящее масло. —  Гитара была, и девочки у нас так красиво пели! У Томы голос был сильный, звонкий. К нам в вагон часто легкораненые приходили её послушать.

Сюрреалистичная картинка и в то же время такая жизненная.

—  Ба, а под бомбёжку попадали?..

—  А то.

Знаю, что попадали, но каждый раз от этих рассказов внутри всё сжимается от тягостных ощущений.

—  И как это было?

—  Да как... Начинают бомбить, поезд останавливается, мы высыпаем все из поезда и вниз, на землю.

—  А раненые как же? —  ахаю я.

—  И раненых вытаскивали. А как же?

—  Под бомбёжкой?

—  Под бомбёжкой. Было такое: у нас в один из вагонов снаряд попал, но он, слава богу, тогда пустой шёл. Дошли до следующей станции, отцепили...

—  Просто счастье какое-то, что тебя ни разу не задело.

—  Раз осколком ранило.

А вот об этом я слышу в первый раз.

—  В ногу, но