Малахи Таллак
Чудесной Атлантики вальс
Я сегодня вдруг вспомнил тот старенький дом,
Который стоит на холме,
Где бродил я подолгу, когда был юнцом, —
Но холм мой с тех пор онемел.
«Мой старенький дом»[1]
Malachy Tallack
THAT BEAUTIFUL ATLANTIC WALTZ
Published by arrangement with Canongate Books Ltd, 14 High Street, Edinburgh EH1 1TE and The Van Lear Agency LLC
Дизайн обложки Canongate Books Ltd.
Адаптация обложки Дианы Левандовской
© Malachy Tallack, 2024
© Ангелина Чижикова, перевод на русский язык, 2025
. Livebook Publishing LTD, 2026
Послушать аудиодорожки к роману можно здесь:
Огромная волна
1957
И вдруг, как будто по команде, поднялась огромная волна. Словно широкая спина кита вначале, она поднялась еще выше, как нечто чудовищное, как громада гор.
Те, кто стоял на корабельном мостике, не отрывали взглядов от воды – в тот момент они понимали, насколько уязвимо их судно. Неделями они бороздили океан, укрытый торосами, выискивая и забивая обитающих здесь существ. Они оставляли их, эти громадные тела, чтобы их разделали и обработали, превратили в ворвань и кровь, в масло и муку, в помаду и маргарин. Они работали до тех пор, пока их кости не начинали трястись от изнеможения, а кожа – сморщиваться и трескаться от холода. Им хотелось только одного – вернуться домой.
Раньше, в шторма, они находили убежище, укрываясь за айсбергами, порой такими же большими, как острова, порой – как города. Они ждали, пока буря чуть утихнет, и возвращались к работе. Но сегодня шторм был иным. Шла последняя неделя года, он налетел словно из ниоткуда. Ветер то трепал их и колол иголками, то обрушивался на них с кулаками. От удара первого вала судно дрогнуло и застонало. Но это были мелочи по сравнению с тем, что началось потом.
Большинство людей на борту не видели огромной волны – они сидели в кубриках, в машинном отделении, в столовой, – но каждый, казалось, чувствовал ее приближение. Внутри сгустился воздух, в ноздри, глаза и глотки забилась соль. В ожидании воды обострились чувства.
И когда волна стеной возвысилась над ними, каждый уцепился за что-то, казавшееся ему надежнее прочего. Некоторые, должно быть, молились, выкрикивая слова, которые от них не слышали с последнего визита в церковь. Другие думали о своих женах и детях, или о женах и детях, которыми они хотели когда-нибудь потом обзавестись. Они думали о матерях, об отцах, о друзьях, о возлюбленных, об островах и городах, которые покинули.
И когда огромная волна наконец обрушилась на них, когда воздух стал водой и вода стала всем и все залило мраком, смерть казалась неизбежной – для них все было кончено. Они закрыли глаза, сжались в комок, уверенные, что им осталось не больше пары вдохов и пары секунд.
И когда эти секунды прошли, наступил другой, залитый светом, момент, и эти люди задумались: может, их молитвы услышали, может, их судно не пойдет ко дну, может, чудесным образом каждый из них вновь увидит родные берега.
Среди этих людей были и те, кто в этот яркий миг и в часы после чувствовал себя так, будто он переродился, будто волна очистила его и выбросила в этот мир. Об этом чувстве не говорили вслух. Каждый думал, что только он испытал такое, только его пощадили по особой причине.
Для одного из этих людей – юнги Сонни, которому только что исполнилось двадцать и для которого это был третий выход в Южный океан, – причина была ясна. Когда через пять месяцев он вернется на Шетландские острова и в карманах у него будет полно денег, а кожа пропахнет прогорклым маслом и щелочью, он попросит Кэтлин Андерсон из Тресуика стать его женой. Да, прелестную Кэтлин с медовыми глазами. И вместе они построят дом.
1
Дом Пейтонов, или, как его еще называли, Ха́мар, стоял в полумиле от побережья Атлантического океана за гранитным хребтом, закрывавшим весь вид на воду. Туристы, проезжавшие мимо в июне, должно быть, удивлялись. Зачем строить дом там, откуда не видно моря? Но вернись эти туристы сюда в декабре, рев юго-западного штормового ветра развеял бы все их вопросы. Дом был надежно укрыт. Он смотрел на поля, некогда принадлежавшие тем, кто жил в нем.
Сейчас в Хамаре проживал только Джек Пейтон, и поля ему уже не принадлежали. Он продал их через несколько лет после смерти родителей – они погибли летом, когда ему исполнился двадцать один год; Джек оставил себе только дом, длинный каменный гараж и полосу земли под огород между ними.
С определенного угла дом Джека выглядел так же, как и более полувека назад – простеньким трехкомнатным коттеджем. С того определенного угла были не так заметны уродливые пристройки, возведенные отцом в 1960 году, когда родился Джек, – еще одна спальня, узенькая кухня, ванная, в которой всегда было холодно. Но даже с этого угла дом не выглядел симпатично – он был слишком заурядным и его слишком давно не красили.
Долгие годы Хамар стоял один в конце грунтовой дороги, покрытой бесчисленными выбоинами, заделывать и засыпать которые приходилось каждое лето. Лет десять назад у Эндрю-старшего, ближайшего соседа Джека, который и купил его землю, случился инфаркт, и он отошел от дел. Его старший сын – тоже Эндрю – вскоре продал часть земли ближе к главной дороге. Ее выкупило семейство англичан и построило там дом: деревянную громадину, серо-синюю, с кучей окон и широкой террасой, будто прямиком из какого-нибудь вестерна. Они прожили вместе семь лет, а затем муж уехал, бросив жену Сару и маленькую дочку Вейлу.
А у Джека жены не было. Никогда не было, и сейчас, почти в шестьдесят три, даже предположить, что она однажды появится, было крайне сложно. Когда-то такое положение вещей немало его расстраивало, но он решил особо не зацикливаться. Вот такие вот дела, говорил он себе, когда горечь сожаления вновь давала о себе знать. Вот такие вот дела.
Те, кто не знал Джека и судил его только по внешности и статусу закоренелого холостяка, многое понимали
