«Вагнер». «Проект К»: через ад к свободе - Андрей Ященко
– Как к вам можно обращаться? – спрашиваю я.
– Просто Александр.
Глубокий взгляд. Спокойный низкий голос.
– Насколько важна вера?
– Каждый, кто идет в бой, даже атеист, всё равно во что-то верит. Вера сплачивает, особенно в окопе. Человек может ходить щёголем до первого ранения. Потом всё меняется. В окопе – ты веришь. И православных, и католиков, и мусульман, и евреев, и всех, кто здесь у нас воюет, – это объединяет. У нас братство. Братство ЧВК «Вагнер». Неверующих нет в окопе. Даже атеист – он в материю верит, чтобы выжить. Чтобы победить. Главное – победа!
Часовня в Горячем Ключе – особое место, куда немногие имели доступ. Здесь бойцы и командиры ставили свечи за павших товарищей, искали тишину и покой перед новым боем. Здесь матери и жёны впервые слышали то, что боялись услышать всю жизнь – как погиб их родной человек.
– Как меняется сознание? Попадает на фронт атеист, когда происходит трансформация?
– В 18-м году на Дейр-эз-Зоре ЧВК предали, произошел американский удар по нашей колонне… Один человек, придя сюда, мне говорит: я был атеистом, но когда я прошёл через всё это… Мне хочется верить, я готов креститься. У нас часовня, памяти погибших воинов, здесь крещение мы не проводим. Но человек решился: прошёл через ад на земле и захотел принять веру.
Александр замолкает, уходит в себя. В глазах появляется боль.
– Ты стоишь с другом, смеёшься, разговариваешь… а через две минуты его нет. Но ты обязан идти дальше, выполнять задачу. Без веры – это невозможно.
– Это страх или что-то другое?
– Страх можно победить. Его можно спрятать, чтобы он не мешал. Но вера приходит не от страха. Она приходит через душу, через испытания. На фронте все молятся: православные, мусульмане, родноверы. Мы разные, но перед боем – одно целое. Единая молитва создаёт щит. Я называю его щитом Русов. Это не метафора, это реальность.
Слушая Александра, я понял: вера здесь – это не иконы и не богословские книги. Она рождается там, где время замедляется: вот друг жив, а через минуту его нет. В этот миг сердце ищет щит – не из металла, а из памяти и надежды. Александр называет его «щитом Русов». Это не образ, а действительность. Тысячу лет назад воины уходили в бой с молитвой. Сегодня в серой зоне всё повторяется. Вера здесь – не роскошь, не обряд, а последняя линия обороны. Сила, которая превращает солдата в воина.
– Каким был ваш личный путь к Богу?
– Через войну мне показали ад. Был момент, когда под миномётным обстрелом время для меня остановилось. Я видел, как осколки медленно плывут в воздухе, а сам уклонялся от них так стремительно, что потом товарищи удивлялись. И понял: это не я спас себя. Это мне показали. Чтобы я увидел и поверил.
Рассказ Александра был больше, чем слова – это была исповедь. В холоде каменных стен и тихом мерцании лампад его голос поднимался, словно молитва. Он говорил об аде, который видел вблизи, и про то, как в пламени войны человек впервые ощущает дыхание вечности. В этот миг я понял: тайна войны в том, что ад ведёт к Богу, а молитва остаётся последним оружием, которое невозможно отнять.
– У каждого из нас есть письма – боевые письма, которые мы носим у сердца. Кто носит их, тот чаще отделывается царапинами. Это правда. Так и я пришёл к вере. И слушал своих товарищей: они проходили через то же самое в момент выплеска адреналина. В бою приходит откровение.
– До участия в боевых действиях вы не верили в Бога?
– Нет, я верил. Но не так. Я верил. А после боевых действий я знаю, что Бог есть. Верующему нужно сделать следующее: показать свою веру. Понимаете? То есть верующий человек – он верит в Бога, размышляет о том, где он. Он внутри тебя. Рождаешься – ты уже частичка Бога. И Бог внутри тебя, храм Божий внутри тебя. Но Его нужно открыть для себя. И услышать Его в сердце. И ты слышишь это тогда, когда попадаешь в экстремальные ситуации. Тебе показывают твой путь, ты видишь его. И ты понимаешь, что ты не один, ты с Богом.
Война превращает веру из абстрактной идеи в опыт, который проживается телом и сердцем. Там, где для мирного человека Бог – предмет философских разговоров, для бойца Он становится очевидностью, такой же реальностью, как звук прилёта или взрыв за окопом. «До войны я верил. После войны я знаю» – в этой фразе заключен весь трагизм и вся сила пережитого на фронте опыта.
Почему-то именно в этот момент я отчётливо вспомнил прифронтовой морг. Неприметное здание из серого кирпича на краю больничной территории. Запах металла и формалина, бьющий в нос. Чёрные пакеты в комнатах, в них погибшие парни. Лежат рядами, один над другим. Картина настолько жуткая, что взгляд сам ищет, на что бы переключиться. Но возвращается обратно.
– Можете рассказать про «двухсотых»? Что с телами происходит? – спросил я тогда у бойца, заносящего очередной мешок.
У него выцветший взгляд, словно с каждым пакетом уходит кусок его души.
– Это перевалочный пункт, – почти шёпотом ответил он. – Тело пронумеровано, опознано. Дальше – к родственникам. Захоронение или кремация.
Я вспоминаю слова парней с передовой: они всегда стараются вытянуть своих погибших, даже под огнём.
– Это наши пацаны, – голос бойца вдруг становится грубым. – Кто, если не мы? Поставь себя на место любого родственника. Хочешь, чтобы тело вернули? Чтобы проститься нормально?
Он тяжело выдыхает. Взгляд становится колючим, будто мои вопросы лишние, не к месту.
– Как тут работать? – всё же спрашиваю.
– Ко всему привыкаешь, – отвечает он, поднимая очередной пакет. – Тяжело, да. Но это надо делать. И мы делаем.
К моргу подъезжает машина. Из кузова парни выгружают новые тела.
– Термобар, – поймав мой полный ужаса взгляд, объясняет боец. – Страшная вещь. Если попадает в укрытие – выжигает всё.
Я смотрю на то, что осталось от парней, по спине бежит ледяной холодок. Пытался отвести взгляд, но он цеплялся за обугленные лица. Это похоже на сцену из «Божественной комедии» Данте, там, где идут описания
