Последняя остановка. Один сребреник - Зденек Плугарж
Группа безбожников дефилировала мимо Иерусалимки; девчонка, выглядевшая школьницей, шла по шоссе и кукарекала, как молодой петушок, очень похоже, не отличить. Бабки и дедки, сидевшие на четырех скамейках неподалеку от ворот, затихли. Прозвучало несколько неприязненных замечаний, одежда девиц показалась старушкам недостаточной.
— Дайте отдых вашим молельным молотилкам, зловредные бабы, — сказал Магиерка. — Вас завидки берут, что, когда вам было двадцать, разрешалось едва лодыжку показать. Но я и тогда не хотел бы ее видеть. — Он оглянулся, явно намекая на Черную Мэри.
Два старичка, незаметно переместясь к забору, неотрывно смотрели вслед девушкам. Танцевальная музыка из транзистора затихала вдали, дедки стояли у железного забора и молча глядели.
Солнце скрылось за тучами, подул холодный ветер, скамейки понемногу пустели. Богдан собрался на прогулку. Порывы ветра уже издалека приносили сюда шум мотора; вскоре перед Иерусалимкой остановилась машина. К изумлению Богдана, из нее высадилась Форейтка.
— Полюбуйтесь-ка на это! — Вместо приветствия она сунула ему под нос картон. Эскиз углем, бабушка в платочке сидит на стуле, опирается на палку, пригорбившись, в позе отрешенной покорности судьбе, которую Форейтка никогда бы не приняла. — Вас когда-нибудь так рисовали, пан Павлус?
Богдан похвалил рисунок, сообщил сияющей Форейтке, что нашелся браслет. Бабка с воодушевлением обняла его, громко чмокнула в щеку.
— Ах вы, мой красавчик! А я уж и позабыла про это! Но слава богу: еще не хватало, чтобы меня в Иерусалимке ославили воровкой!
Из автомобиля вышел пожилой мужчина в полотняной куртке и с артистической шевелюрой. Он потянулся, с наигранно небрежным интересом окинул взглядом здание богадельни, замок и пруд, окружающий ландшафт. Его внимание привлекли старички и старушки; замотанные в теплые платки, они исчезали за дверью.
— Ну вот я, слава богу, и воротилась! — доносился из дома звонкий и радостный голос Форейтки. Она крепко пожала руку сестре Виргинии. — Могу себе представить, до чего же пустые обедни были тут без певицы на хорах!..
Богдан пошел к дамбе, но легкое замешательство, изобразившееся на лице художника, заставило его остановиться.
— Я могу быть вам чем-нибудь полезен?
Художник назвал себя. Бурда — известное имя, он видел его в областной газете, кажется, в связи с каким-то юбилеем Маэстро…
— Пожалуй, вы могли бы помочь мне…
Богдана немного раздражало чуть снисходительное выражение лица этого человека. В конце концов они оба — люди искусства; неужели Маэстро не улавливает, что Богдана нельзя причислить к рядовым обитателям дома?
— С бабушкой меня свел случай. — Художник кивнул на двери здания. — Иногда меня тянет играть вслепую; впрочем, ее рассказ о Иерусалимке был любопытен…
Неспешным шагом художник направился к замку, будто считая само собой разумеющимся, что Богдан пойдет вместе с ним, несмотря на то, что тот явно имел иные намерения. Богдан злился на самого себя. Он шел слева от Маэстро — и они шли тем же путем, как в тот раз, когда он сопровождал Сандру. И все кругом будто несло на себе печать ее присутствия: в замковом дворе он слышал ее голос, слегка измененный эхом, ее глазами видел аркадную галерею…
Встреча с оригинальной старухой навела Бурду на мысль написать цикл картин «Старость»… Голос Маэстро вернул Богдана к действительности.
Сандра. Хочет он того или нет — она начала звучать в нем постоянным глубоким тоном. Там, где до этого простиралась глухая тишина, теперь раздается новый, полнозвучный аккорд — но по соседству с ним он чувствует тень неудовлетворенности. Этой женщине нужно не только внимание, но и волнения — а благие порывы Богдана наталкиваются на препятствие в виде его незначительных возможностей…
Боковая мысль, плодотворная идея:
— А как вы посмотрите, Маэстро, на предложение провести у нас беседу?
Мероприятие несколько иного уровня, нежели те, что до сих пор предлагались обитателям Иерусалимки: вершинами культурной жизни в прошлом году явились выступление фокусника и лекция францисканского монаха с диапозитивами об итальянских культовых сооружениях…
— Встреча с вами была бы для Иерусалимки праздником, вы же сможете заглянуть в души тех, кто вам будет впоследствии позировать. Вам придется преодолевать барьер старческой стеснительности; снискать доверие легче всего в предшествующей дружеской беседе…
Почему бы нет, хорошая идея, Бурда охотно приедет, если получит приглашение администрации…
Форейтка между тем опять прочно обосновалась в доме. С картоном под мышкой она постучала в дверь к Магиерке.
— Вделайте мне это, дедусь, в самую распрекрасную раму: хорошо бы в золотую или там в серебряную.
— В такие рамки только Деву Марию помещают: может, мне вам, святотатная старуха, перед тем как сунуть вас под стекло, пририсовать сияние вокруг головы?
— А внизу вы могли бы приделать жестяную планку с моим именем. Долго ли, коротко — а вымрет нынешняя Иерусалимка. Все вы, кто меня знает, отправитесь на тот свет, а кто придет после вас, ни черта не будет знать, что это за пани изображена на портрете. Я хотела, чтоб картина висела в читальне, но Майор говорит, что рядом с президентом нельзя; так я решила, что буду висеть в столовой.
«Кровь у нас у всех разная, утверждают доктора, и, наверное, они правы, раз от разных людей собирают ее в разные бутылочки, — записал несколько позднее Магиерка в своей летописи. — Одна кровь тоскует по приличной мастерской в собственном домишке, другая — по незнакомым краям. И кто скажет: какую иметь предпочтительнее? Вот та, другая (если человеку суждена судьбой Иерусалимка), доставляет различные неприятности, что видно на примере жилицы дома Форейтовой Франтишки: не приключись с ней достаточно серьезной беды, мы могли бы ожидать ее самое раннее через неделю-две.
Весенний побег — главный и обычно самый продолжительный (ведь зима была бесконечная) — бабка благополучно завершила. Теперь ей предстоит так называемый побег фруктовый; дарами природы можно не только насытиться, но и торговать, потому что какая жизнь без огненной воды? Но вот краткий побег осенний имеет причины, я бы сказал, поэтические: разноцветные листья горят на солнце, бабка гонится за бабьим летом, радуется безвременникам на лугу, машет приветственно диким уткам, улетающим в теплые края.
На сей раз повезло Форейтке всем на зависть: прихватила она со своей гулянки в машине лауреата! В другие разы оно так замечательно не получается: приходит лохматая, в грязи, одежка в сене, голодная, как бродячая сука. Хорошо еще, если ее в Иерусалимку не доставляют с милицией.
