Последняя остановка. Один сребреник - Зденек Плугарж
— Жизнь — не завтра, и все же ты уже по уши в том, что будет. Словно тебя уже нет. Смотрел ты когда-нибудь на звезду? Светит синим, или желтым светом, или зеленоватым, все вроде в порядке, а ты даже не знаешь, что она, может, давно угасла…
По пустынной дороге бежала собака. Неопределенной породы, бродячая; куда хватал взгляд — ни единой человеческой души.
Собака остановилась, в нерешительности приподняв переднюю лапу, потом двинулись прямиком к Адольфеку. Взгляд сумасшедшего будто разом вернулся к действительности; обеими руками Адольфек обхватил пса вокруг лохматой шеи, притянул его голову к себе между колен. Пес благодарно бил хвостом о тощие свои бока.
— Этот человек сказал мне: один раз немцы уже арестовывали вас. Потом вы бежали через границу, тем самым подтвердив, что не так уж невиновны, как вы теперь утверждаете… «Бывали вы когда-нибудь влюблены? — спросил я. — Понимаете вы, что такое тоска по девушке, такая безумная, что напрочь лишает вас рассудка?»
Мартин глянул на Адольфека — тот шарил у себя в карманах; нашел кусок засохшего хлеба.
После того злополучного допроса в больнице они, видимо, доложили вышестоящей немецкой полиции о появлении подозрительной личности. А там уже все завертелось быстро: информация из пражского гестапо…
Окаменевший кусок хлеба хрустел у собаки в зубах. Адольфек не сводил с нее глаз, пока хлеб не был проглочен. Пес подождал, не дадут ли еще, потом обежал вокруг распятия, вопросительно посмотрел на обоих путников и побежал дальше по дороге — неторопливой, размеренной трусцой, словно была у него какая-то определенная цель.
— Истинно говорю вам: узрю ее, но не нынче; гляну на нее, но не близко, — заговорил вдруг Адольфек пророческим тоном.
Мартин пропустил эти слова мимо ушей.
— Да вы ведь все знаете, сказал я ему. Вы копаетесь в личных делах людей, ничто для вас не свято, ни любовь, ни боль. Хозяйничаете в человеческой душе, как в завоеванной крепости — все разбить, перевернуть, не оставить камня на камне… а собственно, по какому праву?.. — Глаза Мартина словно искали прибежища; он схватил Адольфека за рукав. — Но я не хочу! — Его голос стал сиплым. — Я все перечеркнул и начал сызнова, я — рабочий, и работаю честно…
Адольфек повернул к нему лицо, но взгляд его был где-то далеко. Мартин сгорбился, опустил руки между колен.
Не будем зря терять время, сказал вчера тот человек. Я мог бы арестовать вас на месте; и наши люди мигом передадут вас пражскому гестапо. Сами можете сообразить, что это для вас будет означать, — он движением руки вокруг горла намекнул на петлю. Но мы великодушны, мы предлагаем вам иную возможность: искупить свои грехи перед нашим союзником здесь, в Словакии. Дело в том, что ваше теперешнее окружение составляют не только дезертиры вроде Хацара, но и другие весьма интересные люди: Бородач, коммунист-учитель и этот Лацо Татар, который должен кое-что знать о пропавшем оружии…
Хорошо, я бежал из протектората, но ведь здесь-то действуют свои, словацкие законы!
— Не прикидывайтесь наивным, приятель: с каких это пор гестапо уважает законы захваченной страны?.. — вслух проговорил Мартин и спохватился, испуганно оглянулся на Адольфека.
Тот выкладывал из ягод рябины знак креста на цоколе распятия. Мартин наблюдал за ним с растущим беспокойством. Из кармана Адольфека торчал кончик красной женской перчатки.
— Пойдем?
Остаток пути до развилки Мартин уже ничего не говорил.
— А здесь мы разойдемся. Доберешься один до дому?
Маленькое, словно съежившееся лицо Адольфека бороздили глубокие морщины. Мартин посмотрел в это лицо, и вдруг ему захотелось на прощанье пожать руку безумного. Но Адольфек судорожно стискивал в кулаке горсть ягод, и Мартин просто подержал его за запястье.
Потом он пустился вверх по долине, знакомой белой дорогой вдоль речки. Рагулька шумела и плескалась на камнях, волоча за собой устоявшуюся сырость и осенний запах тления. Поднялся вихрь, закружил опавшие листья, свернул их воронками, они пьяно шатались на своих вершинах, похожие на замедляющие вращение волчки. Когда он в первый раз проходил здесь, со стороны Рагули тоже неслись низкие тучи. Только тогда из-под лепешек последнего нестаявшего снега в канавах вылезали лесные левкои, и в воздухе стояло сладкое предощущение весны.
На этой дороге и начался круг; сегодня он замыкается на ней же. Петля — тоже круг…
За знакомым поворотом, именно там, где и ожидал Мартин, выглянула тесовая крыша. Его немало успокоило, что все пока на своем месте.
Дом лесника стоял тихий. Хорошо, что его не встречает противный лай Казана; Мартину всегда неприятна была любая форма настороженности, и все это время пес был его недругом. Впрочем, если б Казан и рвался сейчас на своей цепи, — какая важность! Мартин кивнул бы Ткачу или его жене в знак привета, может, остановился бы на пару слов. Из Орешанки на Рагулю всяк волен выбрать и этот окольный путь, тут уж его дело.
Из дому вышла Юлика посмотреть, высохло ли белье. Словно не было у нее другой заботы, кроме как целыми днями высматривать Мартина.
Мартин свернул к опушке, там было сыро и холодно.
— Войди в дом, — сказала Юлика. — Штево в трактире.
— А его мамаша?
— Хворает. Лежит в каморке, не встает.
Вошли; Юлика немедленно повисла у него на шее.
— Как долго тебя не было, Мартин! У меня все из рук валилось, спать не могла…
В полутьме у нее жаждуще блестели глаза. По спине Мартина пробежал холодок: как много потеряло для него значение со вчерашнего дня!
Танцует в каком-то баре… Совершенно не важно, какой она была на самом деле, ушедшая любовь. Важен ее неполный образ, сложенный из случайных, быть может обманчивых, мелочей, какими мы сохранили их в памяти.
Мартин слышал взволнованное дыхание Юлики.
— Я даже молилась, слышишь, на коленки становилась в сарае и молилась святому Антонию, чтоб Штево с собакой не было дома, когда ты придешь. Буду в городе — поставлю святому свечку…
Мартин молчал. Небольшая отсрочка неминуемого исполнения приговора отнимает даже способность наслаждаться счастьем.
— А что… что, если мне уйти от Штево? Ведь я до сих пор и не знала, что такое жизнь, Мартин! Быть может, я только сейчас родилась, все теперь вижу будто из другого мира, к тому, к прежнему, рвутся все нити, откуда-то вдруг во мне такая снисходительность ко всему, к малеванью пьяного мужа, к старой Ткачихе…
Он
