Мальчики из блокады - Александр Алексеевич Крестинский
— Кто это? — На мамином лице удивление.
— Люба Воронова. Я с ней сижу.
— Ну-у-у…
Больше я не услышал от мамы ни слова, но выражение растерянности долго не сходило с ее лица.
На следующий день по дороге на Петроградскую Люба сказала:
— Твоя мама знаешь кто? Дамочка.
Надо было слышать, как она сказала это: «Да-амочка».
— Почему? — Я не мог скрыть обиды.
— По кочану! — отрезала Люба. — А вот моей в магазине продавщица говорит: «Вам чего, дамочка?» А мама ей: «Если я дамочка, ты знаешь кто?.. Пробка от бутылки!» Та обиделась, ужас!..
— И правильно, — сказал я. — А почему дамочка — непонятно.
— Почему?!
Она вытянулась в струнку, вытянула губы, шею, сделала тупо-строгие глаза и, брезгливо растопырив пальцы, пошла, подпрыгивая на негнущихся ногах…
Черт! В этом не было ничего маминого, и в то же время, в то же время…
— Мама у меня не такая, — сказал я, — а ты дура.
— Ну и хорошо, что не такая. А все равно дамочка. Да-амочка!
— А ты дура.
Каким вялым и бессильным, а главное, неточным было это мое «дура»!
Я понес ей учебник немецкого языка. У нее не было своего, и я понес учебник, чтоб она не схватила двойку. Сама она, разумеется, ни о чем меня не просила.
Собравшись нести учебник, я начисто забыл о том, давнем, предупреждении: «Ко мне не ходи…» И когда к дому подошел, и когда на лестницу ступил, и когда в дверь постучал, — не вспомнил. Ни разу не вспомнил! Я все время думал об одном: как ей понравится, что я догадался принести учебник…
Любы дома не было. У тети Веры сидел тугощекий сержант с пышными обкуренными усами. Взгляд его голубых глаз был странен. Он вроде бы и смотрел, и не смотрел на меня. Он, казалось, глядел куда-то сквозь меня, дальше… От этого, как бы невидящего, взгляда во мне сразу возникло чувство неловкости и жгучее желание обернуться и увидеть, куда же он смотрит, хотя я и догадывался, что никуда.
Тетя Вера небрежно смахнула с плеча его руку…
— Заходи, Мартын. Нету твоей Шалупейки…
Она перехватила мой взгляд, вцепившийся в стол: початая буханка, крупно нарезанное сало, зеленая солдатская фляга, на ней что-то выцарапано…
Прижав буханку к груди, тетя Вера отрезала толстый ломоть, накрыла салом, подала. Я и слова сказать не успел.
— Вот! — Она кивнула сержанту. — Гляди, Любкин ухажер! Как, ничего?..
Я хотел уйти, но хлеб… Хлеб как-то связывал.
Сержант смотрел на меня в упор и не видел. Тут-то я и понял, что он пьян.
— Уберись! — Тетя Вера вновь смахнула его руку, теперь уже с раздражением. Увидев, что я подался к двери, крикнула: — Стой! Иди сюда!
Я решил, она еще что-то хочет мне дать, и обрадовался, но подумал: «Спасибо — и айда…»
— Иди-иди, не бойся… На-ка, почитай вслух. — Она протянула мне тетрадочный листок, исписанный химическим карандашом, листок со следами сгибов по диагонали, так что сразу можно догадаться: солдатский треугольник.
Машинально я взял его в руки. Пальцы мои почувствовали шероховатость заношенной бумаги, ее непрочность на сгибах, размочаленные края.
— Осторожно ты! — крикнула тетя Вера. Лицо ее стало красным и злым. «Так не уйти, — понял я, — придется читать».
— Да положь ты хлеб! — снова крикнула она. — Не украдут ведь! Садись.
— Я так… — произнес я едва слышно, одними губами. Полусонный сержант бормотал что-то и снова потянул руку через стол. Тетя Вера отодвинулась от него вместе со стулом.
— Читай! Да громче, чтоб этот слышал!..
Я вглядывался в синие буквы. Они были хорошо различимы там, где карандаш только что помусолили. Но с каждым нажимом становились все слабей и слабей, пока снова не уярчались до синевы. Почерк был детский, неровный, каждая буква стояла отдельно и криво по отношению к соседней. Детский силуэт букв и смысл, который за ними открывался, были несовместимы, и в этом таилась для меня печальная загадка.
— «Родная моя Веруня», — начал я и не узнал своего голоса: он был глухой и вялый. Я невольно проглатывал концы слов…
— Может, горлышко промочить?..
Я испугался и взмок сразу. Письмо набухало в моих потных ладонях. Я старался придать голосу твердости.
— «…Веруня, пишу тебе в перерыв между боями. С каждым днем тут все жарче. Ребята у нас боевые, полны решимости любой ценой остановить вероломного врага. Сейчас короткое затишье, даже жаворонка слыхать. Веруня! Я слушаю жаворонка и вспоминаю, как у бабки Вари жили. Поле, стог… Помнишь? Тогда тоже жаворонки пели. Эх, да что там! Смотри смело вперед, после войны наслушаемся досыта! Веруня, ты не подумай плохого…»
Я поднял глаза. Тетя Вера плакала. Она плакала открыто, некрасиво хлюпая носом и смахивая руками слезы.
— Читай! Дальше читай!..
— «…Ты не подумай плохого…» — Тут я сделал паузу, чтобы посмотреть на сержанта. Я хотел знать, как он слушает. Я хотел, чтобы он слушал внимательно.
Сержант спал. Он спал, уронив голову на грудь. В усах его были крошки хлеба. А руки тяжело лежали на столе — справа и слева от тарелки. Темные ладони с кривыми потрескавшимися ногтями…
— Да черт с ним! Читай!..
— «…Ты не подумай плохого, — читал я, приглушив голос, потому что теперь я жалел сержанта — пускай спит, — ты не подумай плохого, Ленинград мы ворогу не отдадим, но могут быть трудности, лучше вам с Любой уехать. Очень прошу тебя, знаю, ты упрямая, обещай, что уедешь. Лучше на Урал, к дяде Мите, он…»
Здесь был сгиб, бумага протерлась, разобрать невозможно.
— Он примет, он добрый, — подсказала тетя Вера. — Дальше!
— «…Родная моя, — читал я и чувствовал такую усталость, такую слабость в коленях. Каждое слово я выволакивал из себя, точно бревно тащил крюком из Невы. — Родная моя, золотая, вижу тебя во сне… целую… обними Любашу… Враг будет разбит… Победа будет за нами…»
— А-а, зараза! — незнакомым резким голосом крикнула тетя Вера и с такой силой толкнула от себя стол, что сержант упал на пол. Вернее, он не упал — он сполз, и вот что меня поразило: сползая, он успел с закрытыми еще глазами ухватить со стола фляжку, да так ловко, что и капли не пролилось!..
Я взял свой хлеб и вышел. За моей спиной раздался густой бас сержанта: «Ложная тревога!» Его низкий рокочущий смех. Тишина. Всхлипывания. Опять тишина.
Дневной свет ослепил меня. Я шел, сжимая в руке хлеб, и думал об
