Бог, которому нужен врач - Владимир Дмитриевич Коваленко
На третий день, чтобы справиться с тягостным чувством, остававшимся в груди на утро, я запил. На пятый перестал выходить из дома, кроме как в магазин, на седьмой просто притащил три ящика водки и каких-то консервов. В пьяном синюшном дыму проходил день за днем, а я танцевал, прыгал, рычал, как животное, плел паутину, шел дождем, тело мое съедали духи прошлого, душу уносили на мировое дерево, лунные волки разгрызали воспоминания, а небесный бубен бил сам в себя. И я камлал, прыгал в неистовом танце и жег книги, мебель, взывая к богам и духам тайги и тундры.
И только упившись до полумертвого состояния, я засыпал без снов о картине. Сквозь тяжелый водочный чад снилась революция, экспедиции в восточные страны, большой террор, война.
Иногда я пил не один, иногда ко мне приходили те самые русские эмигранты, и мы шли гулять и пить клюквенную по скидке.
В тот день мы тоже пошли гулять и пить клюквенную, словно мы и не в Германии, а в России гуляем по осенней станции метро «Приморская» с той самой клюквенной. И вот когда клюквенная стала подходить к концу, а это обычно самый опасный и самый непрактичный момент, кто-то из африканцев предложил поехать к девушкам, но жили эти их девушки в жутковатом спальнике, на севере города, а добираться надо было на электричке. Перед дорогой мы запаслись пивом в арабском магазине с мигающей лампой, а я попросил взять мне милую «балтику», русскую «балтику», потому что нет пива милее на свете после клюквенной по скидке.
Мы пробрались сквозь турникет и побежали от контролера, чуть было не уронив бутылку клюквенной на перрон. Но пронесло. Вагон, в котором расположились, был плохо освещен, это был один из тех вагонов, где отчетливо чувствуется бесполезность существования и ненужность его пассажиров. Мы прорезали сумрачное вечернее пространство Пруссии, я смотрел на темные силуэты деревьев, такие, кажется, родные. Недаром Пруссия была славянской землей, на которой свершилось одно из самых ужасающих преступлений против славянского народа, когда германцы с пятого по тринадцатый век, почти тысячу лет, огнем и мечом превращали Липск в Лейпциг, Бранибор в Бранденбург, Лужицу в Лаузиц, Доброшицы в Доберщюц, Любице в Любик, Переславец в Бреслау, Сосны в Цоссен. Это была не их земля и остается не их. Под маской немецкого языка пробивается славянская грусть, прорастает как одуванчик в бесконечном поле.
Под влиянием смеси пива и клюквенной я начал засыпать.
Стоило открыть глаза, вагон опустел.
Не было ни собутыльников, ни малолеток в капюшонах, ни дамы без зубов и в берете. Меня пихал в бок какой-то чернокожий парень, говоря на смеси английского и своего родного языка.
Конечная.
Выйдя из вагона, я оказался на покинутой, одинокой платформе небольшого городка. На красно-желтом щитке указателя станций красовалась надпись «Нейрупин» на немецком. На платформе было холодно, одиноко и сумрачно, сама глубинка в Германии ничем не отличалась от глубинки в России. Редкие огни, скромные, словно нахохлившиеся, домики. Только, в отличие от глубинки отечественной, было гораздо, в разы чище. Я двинулся по городку наугад, плутая по пустынным улочкам, проходя мимо покинутых горящих окон. Город совсем не хотел играть со мной, поэтому я быстро вышел в сплошную темноту. Из темноты показалась ограда с красными звездами, а за ней и еще одна на большом бетонном обелиске.
ВЕЧНАЯ СЛАВА ГЕРОЯМ, ПАВШИМ В БОРЬБЕ ЗА СВОБОДУ И НЕЗАВИСИМОСТЬ НАШЕЙ РОДИНЫ
Под ногами шуршала полусгнившая, припорошенная снегом листва. Я шел дальше и дальше под одинокий хруст, пока он не прекратился и я не почувствовал под ногами песок. Впереди было озеро, наверное, замерзшее, скрытое от моих глаз сплошной пеленой темноты.
Самого озера не было видно, сквозь мрак было невозможно различить пышные деревья, голые ветки которых тянулись ко мне сквозь морозный воздух.
И стоя там, на берегу чужого озера, рядом с братской могилой советских солдат, отдавших жизни за страну, которая возрождается из пепла, как птица Феникс, вглядываясь в полное отсутствие света, я остался совсем один. Я смотрел в славянский морок этих мест, как в зеркало, и мир открылся мне. Мир, который смотрел до этого глазами дьявола, открылся, и далеко во мраке я увидал два горящих желтых огонька, которые всю жизнь смотрели в душу. Весь мир, всю мою жизнь и каждую жизнь стремится поглотить и съесть все хорошее, что только и может быть в человеке, все от Бога, что было во мне.
И здесь я понял, что мир всегда был дьяволом, который играл в самую похабную и самую непристойную игру. Играл с каждым и ни с кем одновременно.
Он постоянно говорил: посмотри, тебе не хватает для счастья вот этого, а теперь вот этого, а теперь этого! Давай, проживи свою жизнь вот так, а теперь вот так, как я это сказал. Но когда ты хватаешь свою жизнь за хвост, ты понимаешь, что все это время бегал за пустым стеклом.
И тогда понимаешь, что вся жизнь была полна. И ты был в жизни.
И твоя страна, родная Россия, где пращуры и даже брат обрели последний покой, не заслуживает того, что она вытерпела, а вместе с ней и те мальчики, которые лежат под красной звездой, тоже не заслужили и никто не заслужил.
И тогда твои страдания, желания и странствия, все мысли и телесные боли уходят. Оболочка спадает, пелена мира растекается, и желтые глаза прыгают вниз.
Много в России демонов, шаманов, звезд и бесовщины.
Но сколько Россия дала миру ангелов?
И ты воспаряешь.
Поднимаешься вверх, поднимаешься ввысь, словно летишь на самолете над родной страной из Калининграда во Владивосток, летишь – и ни одного огонька. Только там, под тобой, не чернота.
А яркий свет.
476.
Считается, что Западная Римская империя пала в 476 году от Рождества Христова или в 1229 году от основания Рима. Нет ничего удивительного в том, что такой простой факт начинает повествование, ведь это событие очень значимое и важное Римская Империя окончательно завершила жизненный путь в 476 году, но неизвестно только, как долго она продолжала коллапсировать, насколько долго сохраняли силу договоры, как быстро развалилась торговля, когда
