Борьба угнетенных за свои права – это последняя битва времен, борьба сущностей и богов, невиданных чудищ, это древнескандинавская, германская трагедия, и, как следствие, в ее конце всех ожидает только конец мира и Рагнарек. Для Луначарского коммунизм был «последней религией», а раз есть «последняя», значит, она предваряет собой какой-либо конец или какое-то событие, которое сделает ряд событий последним. Сам Анатолий Васильевич писал черным по белому в своих письмах: «Бога не надо искать, поскольку никаких богов нет. Бога нужно построить. Это и есть настоящая и будущая задача человечества. А научный социализм – есть пятая и последняя великая религия на земле. Ведомое пролетариатом-богоносцем, восходя от силы в силу, преодолевая шаг за шагом все свои разделения, человечество, в конце концов, сольется с целой Вселенной в единстве „вседуши“ (всеединстве природы и духа). Само человечество станет бессмертным Богом». В этих строках даже (у такого странного и скептически настроенного ко всему русскому Луначарского) прорастают все те же знакомые нам цветы, уже виденные и в государстве-церкви Достоевского, и в концепции богочеловека Соловьёва, и в утопии Фёдорова, у Мережковского, Розанова, Шестова, Толстого. Русская культура, пронизанная богоисканием, прорастала сквозь бетон ницшеанской языческой идеологии, ровно как среди большевиков-богдановцев прорастала, как яркие полевые душистые цветы. – Он громко откашлялся, хлебнул пива и продолжил. – Как известно каждому жителю постсоветского пространства, любое явление несет в себе собственное отрицание, это диалектика, которая не обошла стороной и абсолютно русских коммунистов-большевиков. Русская культура породила Русскую церковь, она же породила и русских сектантов. Еще в тысяча восемьсот девяностом году совсем молодой Ульянов проводил встречу с сектантами на Волге. У юного революционера и гонимых верующих оказалось много общего – это и желание перекроить жизнь, создать на земле единую братскую семью, устроить рай. Будущий вождь реагировал с увлечением и писал своему секретарю Бонч-Бруевичу: «Эти силы необходимо объединить и направить к общей цели». В своих ранних работах Ленин ссылался на рост сектантства, считая его «выступлением политического протеста под религиозной оболочкой». Ленин требовал от Бонч-Бруевича «всякие сведения о преследовании сектантов», и именно Бонч-Бруевич поедет вместе с сектой духоборов в Канаду. В этом сектантском измерении большевиков, темном и сумрачном русском логосе, оформляются экзистенциальные порывы, запрос на радикальное духовное обновление мира, исходящее еще из старорусского смысла. «УН» работал не только с политикой и религией, но и с искусством, стараясь найти и нащупать новые очертания грядущего века. В принципе, понимание Бога состоит из трех дао, трех путей, векторов – духовно-религиозного, научного и пути красоты. Все три понимания замысла сражались между собой и, как ты понимаешь, духовный потерпел поражение от советов во время репрессии на Церковь. Научный путь – путь фабрики, путь того, чтобы сделать самого человека богом, расколдовать мир, поставить человека над всем. Путем красоты шли футуристы, авангардисты, они искали замысел в себе, в эстетике, в формах и цветах, как старые каббалисты искали замысел в комбинации букв, так и художники в комбинации красок – отсюда все эти кубизмы, лучизмы и иже с ними. Понимаешь, сама религия существует в силу признания совершенства Бога и безгрешности души и тела человека. В такой картине мира всегда есть место бунту, грехопадению. Завод и промышленность ставят самого человека на место замысла, а уже искусство ставит под сомнение, что Бог обладает всей красотой в мире. Но человек Богом никогда не станет, может стать сверхчеловеком, перейдя в сферу супрематической беспредметности. Это и открыл для себя Малевич, обнаружив, что красоты в этом дао тоже нет, а существует лишь красота «новой формы», красота супрематической динамики, красота таинственного и необъяснимого «возбуждения». Малевич воплотил в этой картине слепок целого пути.
– То есть Малевич был пророком?
– Да, именно так, как считали сектанты, которые пошли за Малевичем в Гинхук, институт исследования культуры, который через пару лет после создания будет распущен как религиозная организация, в газете «Правда» его будут даже называть «Монастырь на снабжении». Они все себя считали пророками – Ленин, Троцкий, Сталин, Малевич, Кандинский, Маяковский – все. Но важен не пророк, а первосвященник, который и будет трактовать. А первосвященником все это время был… – Джонни Ди не успел договорить, он запнулся о торчащую из земли арматуру, выругался. – …Бонч-Бруевич. Вот истинный творец двадцатого века, первосвященник и пастырь. Первое правило власти – настоящая власть всегда, всегда в тени. Владимир Бонч-Бруевич, этот религиовед… еще в конце века девятнадцатого он увлекся сектантами, помогал переселять духоборов в Канаду, там он знакомится… а в прочем, это будет слишком долгая история. Если коротко, то он почти с самого начала века двадцатого секретарь РСДРП, с этого же времени секретарь Ленина. Ты понимаешь, что он почти двадцать лет был несменяем на одном и том же месте, знал всех и вся, но оставался в тени? Это дорогого стоит.
– А правда, что РСДРП расшифровывается как «Радуйся Сатана День Раскола Придет»?
– Конечно! А НСДАП расшифровывается как «Надейся Сатана, Дай Антону Пятихат», не смеши меня.
– Но насколько я помню, Бонч-Бруевич младший не занимал никаких значимых постов после смерти Ленина, он стал главой Музея истории религии и атеизма.
– Идеальное прикрытие для директоров музеев, думаю, убитый Яков рассказывал тебе, как на самом деле устроен рынок?
– Да.
– Вот и здесь. Ты понимаешь, что Бонч-Бруевич, ближайший соратник Ленина, пережил чистки, Большой террор, войну, террор послевоенный, и умер сразу после смерти Сталина за два месяца, если ты помнишь, успев отправить Качурина на поиски картины Малевича. Самое забавное, его старший брат – Александр, царский генерал, тоже все это пережил. Они умерли в один год с разницей в две, слышишь, в две недели? Сразу после исчезновения картин из Ростовского музея. Ты же помнишь, документ на имя Качурина выдан восемнадцатого мая, картины пропадут в конце июня, Бонч-Бруевич умрет четырнадцатого июля, третьего августа – его старший брат.
– Что все это значит?
Борис Степанович Джонни Ди сделал паузу. Мы обошли синий забор, оставив позади распаханный колесами машин бывший газон, превратившийся в парковку. Путь пролегал к лесу, от которого отделял большой пустырь, отведенный под новую стройку, на котором успели вырасти кустарники, появиться озера и реки, места для барбекю и даже для уединения любовников.
– Что это все значит? Куда делись Бруевичи?
Джонни Ди, кажется, смотрел на солнце, поднявшееся в зенит. Было холодно, они оба замерзли, но несмотря на холод и паршивый алкоголь, в голове было чисто и ясно.
– Куда делись оба Бруевича, я тебе не смогу сказать, никто не сможет, даже если полезешь в
