Дом на вересковой пустоши - Элизабет Гаскелл

Мэгги обычно приходила посидеть и помечтать в редкие минуты отдыха. Здесь можно было дать волю слезам, когда маленькое сердце не справлялось с обидой на несправедливые замечания матери, или скрыться с глаз, когда ей приказывали не путаться под ногами и не доставлять хлопот. Девочка смотрела на раскинувшееся перед ней бескрайнее вересковое море, и ее слезы высыхали от мягких дуновений ветерка, со вздохом пролетавшего над лиловыми волнами.

Мэгги забывала о своих мелких домашних невзгодах, погружаясь в размышления о том, почему даже в самый ясный солнечный день коричневато-фиолетовая тень лежит на земле в одном и том же месте или тени от облаков всегда кажутся такими вытянутыми, когда несутся по земле. А еще она часто представляла себе, что может находиться за этими древними серыми холмами, словно подпиравшими скрытое в белоснежных облаках Царство Небесное, где парят ангелы. Иногда Мэгги просто устремляла взор в прозрачный дрожащий воздух и, пока не уставали глаза, всматривалась в ослепляющую белизну в попытке разглядеть трон с восседающим на нем Богом на фоне непостижимой бесконечной синевы небес. Девочка полагала, что непременно увидела бы его, возникни он хотя бы на мгновение перед ее взором во всем своем сверкающем великолепии, если бы ее душа была исполнена веры. Уходила она из зарослей терновника всегда умиротворенной и спокойной, словно нашла в нем утешение.

При таком образе жизни существовала опасность, что девочка начнет искать утешение в мире грез, а не в деятельности, выносливости и блаженном отдыхе после работы, который готовил бы к дальнейшим достижениям и испытаниям. Но доброта миссис Бакстон вовремя отвела от Мэгги эту беду. Отчасти потому, что та пробуждала ее интерес, но еще и из желания подыскать Эрминии подругу ее возраста, миссис Бакстон стала часто приглашать девочку в Комбхерст.

Во время визитов в дом Бакстонов Мэгги никто ничему не учил, и всё же все имеющиеся у нее знания и силу характера она приобрела именно здесь, в часы общения с новыми друзьями. Верно: мать ежедневно обучала Мэгги чтению, письму и арифметике, – но обе они воспринимали эти уроки скорее как тягостную обязанность. «Все, дитя, мы закончили!» Облегчение, с которым миссис Браун выдыхала эти слова, эхом отзывались в груди изнывавшей от скуки Мэгги.

Миссис Бакстон не ставила перед собой задачу специально обучить чему-нибудь составлявших ей компанию девочек. Полагаю, она догадывалась, что они и без того многое почерпнут из общения с ней, но никоим образом не делала и не говорила того, что хоть отдаленно напоминало бы нравоучение. Она просто была собой и даже признавалась (когда это было уместно) в каких-то своих недостатках и промахах, никогда не отрицала силу искушений, не только тех, что подстерегают маленьких девочек, но и тех, которые иногда завладевали ею самой.

Простая, безгрешная, чрезвычайно правильная и небогатая событиями жизнь миссис Бакстон была подобна проповеди. Мэгги, будучи очень серьезной, обладавшей богатым воображением и не лишенной странностей девочкой, прилагала все усилия к тому, чтобы облечь в слова собственные мысли, порожденные уединенным образом жизни, уверенная в том, что миссис Бакстон непременно ее поймет и проявит сочувствие.

– Вы так напоминаете мне облако, – сказала она миссис Бакстон. – Когда я сидела под кустом терновника, мне было очень любопытно наблюдать, как облака меняют свою форму в зависимости от того, радуюсь я или печалюсь. К примеру, когда я впервые пришла к этому кусту, плывшие в небе облака напоминали своими очертаниями припорошенные снегом холмики над детскими могилами, но когда я почувствовала себя чуть счастливее, они вдруг преобразились и стали похожи на ангелов, водивших хороводы. Вот и вы, кажется, становитесь печальнее, когда у меня грустно на душе, но когда меня охватывает радость, ваше лицо просветляется, а в глазах вспыхивает надежда. Дорогая миссис Бакстон! Как жаль, что Нэнси с вами незнакома.

А вот беззаботная, непостоянная, своенравная, но очень добрая Эрминия никогда серьезностью не отличалась. Она с детства была окружена богатством и роскошью, всегда получала то, что захочет, но, даже страстно желая заполучить то одно, то другое, быстро остывала и очень сердилась, когда, мгновение спустя, ей напоминали об этом. Ее жизнь была подобна разбитому зеркалу. Каждый осколок ослеплял своим блеском, но при этом не обладал совершенством и безупречностью целого стекла. Миссис Бакстон пыталась привить ей чувство красоты, коей обладает завершенность, все элементы и качества которой неразрывно связаны друг с другом, придерживаясь при этом золотой середины сочувствия и понимания, была готова поддержать во всех ее стремлениях, даже если объекты этих стремлений менялись по двадцать раз на дню, но мало-помалу в присущей ей мягкой, но подталкивавшей к размышлениям манере расставляла все эти объекты по местам в соответствии с их ценностью. Не знаю, как это получалось, но в ее присутствии разрозненные фрагменты и осколки складывались в единое целое и обретали гармонию.

Миссис Бакстон совершенно не стремилась создать из двух маленьких девочек две совершенно одинаковые личности, ведь они были такими же разными, как лилия и роза. Она ненавязчиво обучала Минни постоянству и серьезности, а воображение Мэгги старалась подтолкнуть в нужном направлении, чтобы оно служило высоким целям, а не просто способствовало яркости и продолжительности ее грез.

Она рассказывала девочкам истории о святых, мученицах и праведных героинях, забывавших о себе в своем стремлении «служить только Ему, исполнять только Его желания». Слезы блестели и на глазах юных слушательниц, когда она доходила до самых возвышенных моментов своих историй и ее обычно тихий слабый голос срывался. Когда же она поняла, что Мэгги грозит опасность слишком замкнуться в настоящем и выработать у себя привычку ожидать повода для какого-нибудь великого героического поступка, в ее рассказах появились другие героини. Теперь она делала упор на то, что о жизни женщин древности нам известно лишь по каким-то выдающимся славным делам, в то время, как они возводили свои храмы совершенства с помощью множества незаметных поступков и благодаря небольшим подношениям, которые возлагались на алтарь, должно быть, обретали прекрасную силу для своего главного жертвоприношения. Затем миссис Бакстон меняла тему и говорила о тех, чьи имена никогда не будут прославлены на земле: о какой-нибудь бедной служанке, трудолюбивом ремесленнике или усталой гувернантке, – что шли по жизни спокойно, с благочестивыми помыслами, ради которых они отказались от удовольствий и праздности в тихой и размеренной череде своих дней. И как бы в подтверждение своих слов она цитировала строки Джорджа Герберта[1]: «Коль выбор даст судьба, могли бы все иметь прославленную жизнь иль, вместо славы, смерть».

Мать Мэгги была недовольна, что