В паутине - Люси Мод Монтгомери
Ноэль оперся о калитку и торопливо говорил, заверял ее, что никогда не любил Нэн. Нэн преследовала его, поймала его в силки, это были временные чары, на самом деле он никогда не любил никого, кроме Гэй. Она простит его? Вернется к нему?
Очевидно, Ноэль вообще не сомневался, что получит прощение. Гэй подумала, что он очень уверен в собственной привлекательности. Он обнял ее за плечи и привлек к себе. Долгие месяцы она тосковала по его объятиям, прикосновению его губ, его щеке, прижатой к ее щеке. Но теперь, когда это произошло, Гэй вдруг рассмеялась. Она вся дрожала от смеха. Возможно, немного истерического, но Ноэль не знал об этом. Он резко отпустил ее и отступил на шаг, охваченный изумлением и досадой.
– Ты такой… такой… смешной! – выдохнула бедная Гэй.
– Прошу прощения, – сухо сказал Ноэль.
Он ожидал совсем не этого.
Гэй заставила себя перестать смеяться и посмотрела на Ноэля. Старые чары рассеялись. Она увидела его таким, каким никогда не видела прежде – каким его всегда видел клан. Красивый парень, считавший, что каждая взглянувшая на него девушка обязательно в него влюбится; пустой, эгоистичный. И этого человека она якобы любила? Любовь! Да она вообще ничего не знала о ней до этой минуты, когда поняла, что влюблена в Роджера. Роджер – мужчина! Ноэль – всего лишь мальчишка. И доживи он хоть до ста, он навеки останется мальчишкой с неверным сердцем, юношеским тщеславием, юношеской пустотой. Когда-то она воображала себя влюбленной в него, воображала, что сердце ее разбилось, когда он бросил ее, но теперь…
«Надо же, это давно в прошлом», – изумленно подумала она.
Как только Гэй обрела дар речи, она отослала Ноэля прочь. Голос ее все еще дрожал, и Ноэль подумал, она все еще смеется над ним. Он ушел в сильном негодовании. Для Ноэля Гибсона подвергнуться насмешкам оказалось новым и весьма здоровым опытом. Ему это пошло на пользу. С тех пор он никогда не вел себя столь самоуверенно.
Гэй еще долго стояла у калитки, пытаясь прийти в себя. Небо потемнело, и ее озарял лунный свет. Дыхание осеннего ветра осыпало ее дождем из серебристо-золотых листьев. Она любила ночь – любила все. Чувствовала себя рожденной заново. Какая удача, что Ноэль вернулся. Если бы он не вернулся, она, возможно, так и думала бы, что он ей небезраличен, и не заметила бы безграничные различия между ним и Роджером. Вернуться так скоро – и так бесстыдно. Есть ли в нем хоть что-то? Умеет ли он любить по-настоящему? Но он пришел, и его возвращение освободило ее от призрачных оков.
«Наверное, если бы не кувшин, я бы до сих пор была помолвлена с ним… возможно, даже вышла бы за него замуж».
Она содрогнулась. Как это ужасно – как ужасно быть замужем за кем-то, кроме Роджера! Она не могла даже представить себя замужем за кем-то, кроме Роджера. Храни Господь тетю Бекки!
И все же ее посетило странное, беглое чувство утраты и бесплодности. Столько страсти и боли – ради чего? Как жаль, что теперь все это кажется таким глупым. Как жаль, что она была влюблена в саму мысль о любви. Клан был прав, совершенно прав. Это немного ранило ее. Не очень-то приятно признавать правоту семейства в том, что ты была маленькой дурочкой.
Но она знала: неважно, насколько они правы. Она рада, что они оказались правы. Ах, как хорошо вновь чувствовать себя живой, вновь ощутить интерес к жизни! Она так давно этого не чувствовала. Словно вернулись все утраченные краски и веселье. Время яблоневого цвета прошло. Ничто не вернет его. Настало время роз – темных, душистых роз любви зрелой женщины. Месяцы страдания превратили Гэй в женщину. Она восторженно подняла руки, будто лаская ночь – прекрасную, серебристую сентябрьскую ночь.
– Позволь смахнуть с тебя лунный свет, – сказал кто-то – милый ее сердцу кто-то с любимым голосом.
– О, Роджер!
Гэй повернулась и бросилась ему в объятия. Она смотрела ему в лицо, руки ее обнимали его за шею, будто по собственному желанию, и Роджер впервые почувствовал, что Гэй ответила на его поцелуй.
Он отпустил ее и посмотрел на нее, словно никогда не мог достаточно наглядеться. Она была так прелестна в лунном свете – с сияющими глазами и волосами, которыми играл ветер.
– Гэй! Ты любишь меня! – недоверчиво сказал он.
– На то, чтобы рассказать, как сильно, у меня уйдет вся жизнь, а ведь я поняла это всего лишь час назад, – прошептала Гэй. – Ты ведь не сердишься, что я была так глупа, правда, Роджер? Со временем ты поймешь, что я наконец поумнела.
По дороге домой Роджер встретил Лунного Человека.
– Иногда завоевать луну все же получается, – сказал ему Роджер.
Глава 9
Малыш Брайан Дарк бродил по дорогам в поисках телят дяди Дункана, сбежавших с пастбища. Дядя велел не возвращаться, пока не найдет их, но телят и след простыл. Начинался дождь, стояла очень темная, холодная, грустная октябрьская ночь. Туман окутал конец дороги в гавань; по темнеющему заливу проплывали то и дело призрачные паруса. Брайан чувствовал себя ужасно одиноким. У него сжималось сердце, когда он шел мимо счастливых домов и видел в ярких, веселых окнах кухни детей, которым повезло больше, чем ему. Как-то раз он видел своего ровесника, который стоял рядом с матерью. Та обняла его и ласково поцеловала. Брайан всхлипнул.
«Интересно, – с грустью подумал он, – каково это, когда тебя любят».
Иногда из открытых дверей доносился запах готовящегося ужина. Брайан ужасно проголодался, потому что сам не ужинал. И очень устал, потому что весь день копал картошку. Но он не смел вернуться домой без телят.
Сим Дарк, которого он робко спросил, сказал, что видел каких-то телят на береговой дороге, ведущей в бухту Малой Пятницы. Уезжая, Сим пожалел маленького Брайана. Ребенок выглядел совсем некормленым. А такого тонкого свитера явно недостаточно для столь холодной ночи. Дункан Дарк и его жена постыдились бы… После чего Сим вернулся домой к роскошному ужину и хорошо одетому семейству и забыл о Брайане.
Брайан
