Если солнце не взойдет; Дерборанс; Савойский парень - Шарль Фердинанд Рамю
Жюстина Эмоне только что родила.
— Все это чушь!
Она держала ребенка на руках, младенец был чистый сахар.
Сахарный младенец; он был закутан в толстое белое шерстяное одеяло; она сняла у него с личика такой же белый носовой платок, которым накрыла его, чтобы ребенок не схватил простуды.
— Поглядите, какой у него превосходный цвет лица, несмотря ни на что. И он умненький, умеет уже смеяться. Разве справедливо, чтобы все кончилось, не успев начаться?
Она склонилась к маленькому теплому кружочку, покоившемуся на ее левой руке и обдаваемому холодом; она прильнула к нему губами и никак не могла оторваться.
А Бригитта продолжала:
— Он сказал мне: «В ящике стола есть малость денег. Их нам хватит». А я ему говорю: «О! Вам теперь немного нужно. Кусочек сыру». — «Он у меня есть». — «Да кусок хлеба». — «И хлеб есть, только он высох. Его нужно намочить». А я говорю: «Я так и сделаю, и у вас будет тюря». Так что теперь все покупки за него делаю я и время от времени прихожу к нему оправить постель или подмести пол.
Тут все увидели Сиприена Метрайе — он шел к своему другу Тисьеру.
День по-прежнему был пасмурный, невеселый.
Неба больше не было, а только желтоватый туман, распростершийся над деревней и протянувшийся от одного склона к другому, как старая холстина; за ним были горы, а, может, их и вообще больше нет, ни островерхих, ни квадратных, ни круглых, одни как башни, другие как рога, одни со множеством выступов, другие, покрытые ледниками, а ведь когда-то все они сверкали под голубым небосводом.
Когда Метрайе пришел к Тисьеру, тот грелся у огня. Метрайе сел рядом.
— Тоскливо что-то. А тебе?
— И мне.
— Тогда пойдем со мной.
— Куда?
— Пойдем со мной за солнцем, попытаемся его вернуть, оно где-то за Бисскими лесами. Подстрелим козочку, вот увидишь, они ведь теперь все спустились с гор вниз.
Метрайе и Тисьер — старые друзья, они всегда охотились вместе, и не только в сезон, а круглый год; разрешения у них никогда никакого не было, что не только бережет деньги, но и доставляет удовольствие — натянуть нос официальным властям.
Они досконально изучили все закоулки в горах, все переходы и тайники и поэтому легко обходили егерей.
Но сегодня Тисьер отрицательно покачал головой.
Метрайе спросил:
— Ты не согласен? Почему?
— Снега уж больно много.
— Не провалимся, — сказал Метрайе.
— Почем ты знаешь?
— Все последние ночи стояли сильные морозы.
— Допустим, а ветер?
— Ветра и в помине нет.
— Да и вообще погода какая-то...
Тисьер махнул рукой в сторону окна.
И в самом деле сквозь стекла, поделенные на квадратики, просачивался темно-бурый свет; повсюду было темно и печально, воздух странным образом застыл в комнате, куда почти не проникал день.
— Погода... — повторил Метрайе, — ну и что, что погода неважная?
— Туман...
— Нет никакого тумана. И потом, нам же не в новинку отправляться в путь, когда небо затянуто облаками.
Но Тисьер не хотел ничего слышать. Он даже не счел нужным ответить, а лишь качал головой. Метрайе не узнавал друга.
Он сказал:
— Ну что ж, тем хуже, пойду один. Погода ничего не меняет, — продолжал он. — Я намерен отыскать солнце, — говорил он, — потому что, когда сидишь безвылазно дома, кажется, что солнце слишком долго не показывается; глупо сидеть, когда у тебя есть ноги; а кроме того, — опять принялся он за свое, — я весь истомился, я вижу, что и ты тоже истомился, только ты не хочешь в этом признаться.
А Тисьер все молчал, и Метрайе распрощался с ним.
Он жил со стариком отцом, который с годами почти совсем ослеп. Папаша Метрайе узнавал предметы не по форме, а лишь по свету, который они излучают, и то не совсем отчетливо, и вот недавно он стал все чаще повторять: «Что, все и впрямь стало серым? Мне все кажется одинаковым».
— А ему отвечали:
— Солнце зашло.
И добавляли:
— Надо подождать. Вещи кажутся бесцветными, потому что их ничто больше не освещает. Но потерпите, придет день, когда мы сможем принести вам букетик горечавки и букетик примулы; вы сразу станете отличать одно от другого, непременно. И это будет скоро, папаша Метрайе.
А тем временем Метрайе-сын готовил ружье. Ружье, заряженное пулями. Карабин кавалериста, он легче, нежели ружье пехотинца. В скалах длинный ствол мешает свободно двигаться; слишком тяжелое ружье неудобно: не всегда можно занять нужную позицию, если тебе приходится пробираться сквозь нагромождение камней, невозможно ни встать на колено, ни лечь, да и стоять приходится на одной ноге, и часто стреляешь вытянув руку, на глазок. Он приготовил также на завтра все, что понадобится из провианта и одежды; а сейчас при свете лампы, — было уже около двух часов дня, — он занят тем, что смазывает свое оружие. Он полностью разобрал ружье, выложил все по частям на стол, на тряпку, — он человек аккуратный; затем взял ружье за один конец и направил его таким образом, чтоб свет лампы (а обычно солнца, но сейчас его не видать) бил прямо ему в глаз с другого конца ствола. И еще раз прочистил ствол, чтобы на стали не осталось ни единого пятнышка и чтобы свет прошел сквозь него, не растекаясь, как хорошо натянутая серебряная нить.
На следующее утро он вышел засветло, около шести часов, никто его и не видел.
Он очень старался, поднимаясь с кровати, чтобы она не скрипнула. Ему удалось поставить ноги на дощатый пол так, что не хрустнула ни одна половица, а это оказалось не совсем просто, потому что доски были длинные и старые, из-за своего возраста они ходуном ходили под ногами, их прибивали гвоздями к неоштукатуренным балкам, отделяющим верхнюю комнату от нижней. Он бесшумно оделся; босой спустился вниз по деревянной лестнице, останавливаясь на каждой ступеньке; вот наконец и дверь; он постоял некоторое время возле нее не шевелясь. Но ничто в доме не шелохнулось, слышны только глухие, равномерные удары старых часов в корпусе. Он приноровился к их бою и повернул при очередном ударе ключ в замке, потянул на себя тяжелую дверь и, выходя, быстро захлопнул ее.
Он убедился, что вокруг ни души, по крайней мере, он никого не увидел, словно сам потерял зрение. Ощупью нашел скамью, приткнувшуюся к стене
