Кому выгодно? - Данила Комастри Монтанари
— Выходит, Делия брала не только книги, но совершала самые настоящие кражи…
— Так дальше продолжаться не может, хозяин. Эта сумасбродная девица творит такое, что ни за что не сошло бы с рук никому другому из нашей семьи. Даже самые терпеливые слуги уже недовольны тем, что она демонстрирует своё превосходство. И я, как ответственный за твоих слуг, настаиваю: ты должен предпринять какие-то меры!
— Что ты имеешь в виду, Парис? — нахмурился Аврелий.
— Знаю, что это противоречит твоим принципам, патрон, но ты просто обязан наказать её, иначе все остальные перестанут доверять тебе.
Аврелий сжал губы в нерешительности: унизить наказанием, ударить плёткой по гордой спине, заставить чудесные губы застонать и закричать…
— В этом доме рабов не бьют, Парис. Ты прекрасно знаешь, что мы никогда не применяли подобные методы: плётка уже много лет без дела висит на стене, и будет висеть так до тех пор, пока её кожа не рассохнется от времени и не рассыплется в прах. Я хочу жить среди верных слуг, а не среди врагов, замышляющих против меня предательство и месть!
— Но именно твои рабы просят об этом, патрон. Никто и никогда здесь ещё не вёл себя так, как Делия: ни с кем не разговаривает, ни с кем не дружит, держится вызывающе.
Сенатор хотел было смягчить нарисованную управляющим картину, но тот опередил его и, собрав всё своё мужество, сказал то, что давно уже вертелось у него на языке.
— Хочешь знать правду, хозяин? Если Делия посмела присвоить эти вещи, то сделала это лишь потому, что знает — ты потворствуешь ей!
— Но я никогда… — хотел было возразить Аврелий.
— Да нет, патрон, признайся, что это так! Делаешь вид, будто не замечаешь её проступков, лжёшь, чтобы избавить от наказаний, позволяешь говорить с тобой как с ровней… Ты только представь, что станут думать другие!
Патриций замолчал, размышляя. Всё-таки он вынужден признать, что в словах управляющего есть доля правды.
— Ты хозяин, и твоя воля — закон, согласен.
Но твои слуги всегда любили тебя, потому что ты неизменно был справедлив с ними. Ты отец семейства и не можешь допустить, чтобы одна, пусть даже вызывающая твою личную симпатию рабыня нарушала мир во всём доме. Обычно ты позволял мне самому решать все вопросы, связанные со слугами, патрон. И сейчас я считаю, Делию нужно подвергнуть показательной порке, чтобы все поняли — в этом доме нет двойных стандартов. И важно, чтобы это распоряжение исходило от тебя, — подчеркнул управляющий. — Я могу идти?
Патриций неохотно кивнул, ничего не ответив. И пока Парис с поклоном пятился, удивляясь в глубине души, что осмелился обратиться к хозяину с такими речами, Аврелий в сильнейшем волнении схватился за голову: выходит, он дошёл уже до того, что не замечает своих слабостей?
Он защищал Делию, предоставил ей свободу действий, притворившись, будто не видит, что её поведение оскорбляет других рабов и что она просто в открытую издевается над общим стремлением жить в мире и согласии.
Сенатору казалось, будто он понимает, что заставляло его потворствовать Делии. Постоянно находясь в окружении множества угодливых льстецов, он восхищался мужеством этой женщины, её твёрдостью, упрямой независимостью. И вовсе не влечение к Делии побудило его относиться к ней слишком снисходительно, попытался он убедить себя.
Но вспомнив, как Делия вырывалась из его объятий и какими горячими они были, какой взрыв желания он испытал, когда девушка оттолкнула его… он понял, что ошибается.
«Мудрец, — повторил он себе, — никогда не должен уступать страсти: желание следует подавлять, как боль, пока не будет достигнута наи-высшая свобода от человеческих потребностей.
Мудрец — единственный действительно свободный гражданин, потому что он не раб даже самого себя: ценит радости, но не зависим от них; любит жизнь, но смерть не пугает его».
На какой-то момент ему показалось, будто каменный Эпикур посмотрел на него со своей мраморной гермы[78] с немым укором, словно напоминая, что путь к мудрости долог и тернист.
XXVI
НАКАНУНЕ ФЕВРАЛЬСКИХ ИД
— Не очень-то ты преуспел, хозяин! — безжалостно заявил Кастор. — В расследовании, где трое или четверо подозреваемых, твои методы явно не работают.
— И всё же, — возразил Аврелий, — я уверен, что на этот раз, чтобы найти убийцу, нам нужно прежде всего выяснить мотив. Кому выгодны убийства? Это самое главное, что мы пока не прояснили. Ведь даже не знаем, что общего у всех этих жертв.
— Лупий, Никомед, Глаук, Модест… — перечислил грек. — Посмотрим. Рабами были все, кроме Лупия, правда, он получил вольную в молодости, благодаря победе на арене. Грубый гладиатор, а все остальные были воспитанными юношами. В латрункули играли Глаук и Модест, но не Никомед и Лупий. Трое из них были стройными, курчавыми и светловолосыми. Лупий, напротив, был тучный, с длинными тёмными, лохматыми волосами. Что касается возраста, то Глауку было уже двадцать четыре года, а Модесту и Никомеду только по девятнадцать.
— А Лупию почти шестьдесят. Нет, не получается! — возразил сенатор. — Их никогда не видели вместе, они не были сверстниками, у всех были разные занятия. Короче, нет никакой связи между этими четырьмя людьми, кроме, может быть, неуловимого Скаполы, который, с другой стороны, мог оказаться в той бане случайно!
— Может быть, садовник был не единственным, кто знал их всех. Нам слишком мало известно о Теренции, например, поэтому нельзя исключить какую-то его связь в прошлом с истопником из Су-буры. Надо бы тебе разузнать это у прекрасной Ариониллы… — посоветовал грек.
— С каких это пор тебя интересуют пожилые матроны, Кастор? — пошутил патриций, глядя на усмехающегося вольноотпущенника.
— Патрон, это же настоящая загадка. Ни одного из убитых невозможно связать с другими.
— Что-то говорит мне, что, рассуждая логично, мы недалеко уйдём. Надо обратиться к психологии, влезть в шкуру убийцы, чтобы понять, по какому принципу он выбирает свои жертвы.
— Единственное общее, что их отличает, пол: все были мужчинами, — уточнил Кастор.
— Как и две трети населения города, — заметил Аврелий.
— Причиной убийства мог быть гомосексуализм, хозяин. Кроме Лупия, остальные были молодыми, ещё недостаточно зрелыми мужчинами, их отличала некоторая женственность, — заметил секретарь.
— Ты говоришь как грязный извращенец, готовый зарезать каждого, кто не отдастся тебе. А может, это была женщина, что скажешь? — возразил сенатор.
— Это немыслимо, хозяин. Трудно себе представить, чтобы кто-то отказывал женщине, если только она не слишком уродлива. Большинство мужчин не так уж и щепетильны, в отличие от одного моего знакомого привередливого патриция.
— Единственный мужеложец в этой истории Пупиллий, но
