Зимняя бегония. Том 3 - Шуй Жу Тянь-Эр

«Бичевание принцессы» исполняли на днях, а актеры не очень-то любят исполнять пьесы, интерес к которым уже поостыл; «Сломанный мост» был для Шан Сижуя табу, оставалась лишь «Битва за Цзиньшань». Той же самой кисточкой для киновари, которой он наносил грим, Шан Сижуй поставил росчерк напротив названия пьесы, а сбоку приписал иероглиф Шан.

Ню Байвэнь сказал с улыбкой:

– Хорошо! Ты тогда готовься, а я пойду дальше.

Он просушил тушь, сложил бумажку и убрал обратно в рукав. Вдруг вспомнив о чем-то, Ню Байвэнь с крайне озадаченным видом, чуть ли не заикаясь, добавил:

– Шан-лаобань, кое-что еще. Ты ведь и сам знаешь, какой у старика Хоу при жизни был нрав, в день спектакля не должны мы… Да? Шан-лаобань! Такого нам ни за что нельзя!

Ню Байвэня напугала его сегодняшняя выходка. У Шан Сижуя лопнуло терпение, и он раздраженно обронил:

– Знаю-знаю, все исполню как полагается, по либретто! Шисюн, не стану тебя задерживать!

Ню Байвэнь ушел, и в гримерке повисла странная атмосфера, обалдевшие ребятишки глазели на Шан Сижуя. Он учил их строго соблюдать правила: никаких заигрываний с публикой, никаких отступлений от либретто, все должно быть благопристойно. А сам-то что вытворяет! Разве можно выкидывать на сцене подобные шуточки? Шан Сижуй и сам понимал, что ему следует объясниться. Он прочистил горло и, взглянув на молодежь в зеркало гримерного столика, сказал:

– Есть вещи, которые мне дозволены, а вам нет. Будете выступать по тексту как миленькие! Услышали меня?

Вот и все его объяснение, которое ребятишки вынуждены были принять.

По пути домой Чэн Фэнтай наконец остался с Шан Сижуем наедине, и ему предоставилась возможность сказать, как глубоко он тронут. Однако Шан Сижуй не дал ему даже рта раскрыть, первым делом ткнул Чэн Фэнтая в живот и выкрикнул:

– Не желаю об этом говорить! Хоть слово скажешь, и я пожалею!

Чэн Фэнтай нисколько не обиделся, потирая живот, сказал со смехом:

– Шан-лаобань за меня заступился, хочу только поблагодарить Шан-лаобаня.

И Шан Сижуй не нашел что возразить.

Глава 12

Начальник комиссариата полиции Бэйпина господин Чжоу как-то сказал, что, когда они сталкиваются с особенно заковыристым делом, поистине неразрешимым, а простой народ готов уже взорваться, чуть ли не на улицы высыпать, самый лучший способ – попросить Шан Сижуя о помощи. Пусть выкинет что-нибудь эдакое на сцене: выдаст какую-нибудь шуточку на злободневную тему, а может, сплетню о личной жизни подбросит, тогда наутро весь Бэйпин будет обсуждать одного лишь Шан Сижуя, а о скользком деле никто уже и не вспомнит. Разумеется, это была всего лишь шутка, но она ясно демонстрировала величие Шан Сижуя. Пир Чэн Фэнтая также удостоился оживленных пересудов за последние несколько дней, страстные театралы на пару с желтыми газетенками раскопали о его прошлом все, что могли, и явили это миру. Дотянулись их руки и до семьи Фань с командующим Цао. Придавленным войной людям жилось тяжело, как никогда прежде они нуждались в развлечениях, а в Бэйпине местом, даровавшим жителям города радость, испокон веков была пекинская опера. Даже сам Шан Сижуй не ожидал, что на сей раз слухи обретут такой масштаб и разойдутся по всему городу. Что говорить о репортерах, крутившихся вокруг его дома, даже Чача-эр подверглась допросам одноклассниц в школе. Чэн Фэнтай не раз требовал от Шан Сижуя, чтобы тот пресек слухи, а тот не торопился что-либо предпринимать, лишь ответил:

– Скоро день рождения почившего Лао Хоу, появятся новые темы для пересудов, они и прекратят перемывать косточки.

В день рождения почившего Хоу Юйкуя, только Чэн Фэнтай с Шан Сижуем отобедали, как прибежал слуга из семьи Чэн и сообщил, что старшая барышня немедленно просит его вернуться домой: к ним пришли японцы. Чэн Фэнтай ни за что не поверил бы, что японцы, надеясь на отступничество командующего Цао перед боем, стали бы врываться в дом к его семье, чтобы всех перебить и спалить дотла, и все же на душе у него сделалось неспокойно. Торопливо обернув вокруг шеи шарф и натянув шляпу, он наказал Шан Сижую:

– Хорошенько играй вечером, я только взгляну, что там творится, и, если успею, обязательно приду посмотреть.

Шан Сижуй прекрасно понимал, в какие моменты лучше не спорить, вот и не осмелился его останавливать, лишь сказал:

– Приходи пораньше! Ты ведь еще не слышал, как я бью в барабаны! Такое нечасто бывает!

Кивнув, Чэн Фэнтай ушел.

Семью Чэн в самом деле навестил японец – капитан второго ранга, представившийся Сакатой. Белоликий и низкорослый, он сидел в компании Чэн Мэйсинь и второй госпожи, попивая чай. На протяжении многих лет японцы то и дело атаковали крепость семьи Фань, наконец, будучи не в силах противиться их вторжению, вся семья перебралась в Бэйпин. Вторая госпожа, у которой накопилось немало претензий к японцам, все же вышла встретить гостей, и все ради того, чтобы самой за ними присмотреть. Она никак не могла позволить этим алчным волкам с дурной славой, тянущейся за ними, творить безрассудства в ее доме. За столом она почти не говорила, отдав общение с гостем на откуп Чэн Мэйсинь. Чэн Мэйсинь же, напротив, рассыпалась перед Сакатой в любезностях, говорила не замолкая: как ей хотелось бы хоть одним глазком взглянуть на храм Кинкаку-дзи[48], что, когда они жили в Пинъяне, у третьей барышни была японская гувернантка, необычайно одаренная, она и рисовала, и музицировала, и готовить умела, а еще сшила для матери с дочерью кимоно и причесала им волосы на японский манер. Когда же гувернантка вернулась на родину, то прислала из Японии несколько отрезов нисидзин-ори[49]. Мать с дочерью, не разобравшись, что за богатство им досталось, пустили всю ткань на туфельки, которые раздали родным и друзьям. Чэн Мэйсинь как могла намекала на прояпонские настроения семьи Цао. Саката только улыбался в ответ.

И тут посреди разговора, смеясь, с видом бравым и уверенным в комнату вошел Чэн Фэнтай. Трость свою он вручил слуге, пальто сбросил, как будто только вернулся с прогулки домой, и сказал:

– Ну что за неучтивость к дорогому гостю! Долго же вам пришлось меня ждать!

Завидев мужа, вторая госпожа тотчас испытала огромное облегчение, у нее камень с души упал. Чэн Фэнтай взглянул на нее с улыбкой, но она осталась безучастна, опустила взгляд, не ответив на приветствие, и позвала служанку, чтобы та дала ей прикурить.

Чэн