Кому выгодно? - Данила Комастри Монтанари

кивнул. Он хорошо знал острый вкус сыра с чесноком, такой яркий, что заглушал все остальные. И если кто-то захотел бы добавить в еду Сатурния что-то постороннее, то ничего более подходящего и не придумать…

— Кто-нибудь навещал его в последние дни?

— Да, Марцелл Вераний, которому Сатурний собирался поручить заботу о сыне, — ответила Туция и с недовольством добавила: — Конечно же, он являлся с сестрой.

Сенатора удивил подавленный тон служанки: в доме прежнего хозяина радость, с какой она отнеслась к походу сюда, внезапно угасла, словно её что-то глубоко взволновало.

Аврелий наблюдал, как она бродила по пустым комнатам, озираясь с плохо скрытой тоской. Может быть, именно здесь, в этих стенах началась её любовная история со старым Сатурнием, и во мраке этих комнат она и закончилась. А ведь наверняка из этой близости женщина надеялась извлечь пользу. Власть над другими слугами, свободу, может быть, даже статус официальной сожительницы хозяина. Когда же Сатурний скончался, она оказалась на рынке рабов с ярлыком на шее и вместе со всеми другими.

Патриций видел, как она молча вошла в комнату издателя, и прошёл следом за ней. Туция присела на кровать и ласково провела рукой по одеялу.

— Ты, наверное, не раз спала на этой постели? — спросил он.

— Хозяин, ты же не думаешь, что… — улыбнулась она, надев на мгновение свою елейную маску.

— Я ничего не думаю. Ты сама распустила некоторые слухи, — прервал её Аврелий, которому очень не нравилось лицемерие служанки, — и, похоже, искренне печалишься по своему покойному господину…

— Это счастье — жить с человеком, который тебя любит, — ответила Туция, глядя на патриция со скрытым упрёком. — Ко, может, он не так уж и любил меня, если даже забыл упомянуть в своём завещании! — решительно и твёрдо заявила она.

Скромно удалившись, Аврелий оставил её с воспоминаниями и несбывшимися надеждами.

Слуги собрались вокруг колона, накрывавшего на стол.

— Кто готовил сыр? — пожелал узнать сенатор, беря ароматную рекокту[47].

— Моя жена, — поспешил ответить колон.

— А где она сейчас?

— На заднем дворе. Обойди портик и сразу увидишь кухню. Но эта еда не для тебя, патрон. Мы приготовим кое-что получше, — заверил селянин, готовый пожертвовать этому важному человеку одну из своих кур, которых придерживал для праздника сатурналий[48].

— Сыр вполне сойдёт, — успокоил его патриций и вышел во двор, где несколько жалких кур копались в земле в напрасных поисках, чего бы поклевать. Присев на корточки возле загона для скотины, Делия кормила пучком травы козочку.

Аврелий остановился и, глядя на неё, удивился, впервые увидев на её лице улыбку. Услышав его шаги, девушка слегка повернула голову и тут же снова обратилась к козе, притворившись, будто не заметила присутствия хозяина.

Обойдя портик и заглянув на кухню, сенатор выяснил всё, что его интересовало: сыр хранился в открытой кладовке, куда мог заглянуть кто угодно. Вполне возможно, что издатель был отравлен и Глаук что-то об этом знал.

Выходит, кровавое убийство на невольничьем рынке приобретает совершенно иной характер. Что же касается смерти Лупия, истопника, то здесь возможно простое совпадение: в городских низах происходило великое множество убийств.

Задумавшись обо всём этом, Аврелий снова прошёл по двору, возвращаясь в дом, и невольно заметил, что Делии у загона для коз нет. Вместе с другими слугами она уже сидела за большим деревянным столом.

Сенатор тоже сел за него и взял с тарелки кусок сыра. Колон, вошедший в этот момент с дымящимся горшком капустной баланды, в растерянности остановился, а Теренций вскочил, желая налить суп хозяину.

Слуги в смущении опустили глаза, не зная, как себя вести. Они впервые видели, чтобы хозяин разделял трапезу со своими рабами.

— Я уже сам обслужил себя, — сказал Аврелий, игнорируя необычность ситуации, взял хлеб и с аппетитом принялся есть. Слуги замерли, боясь шелохнуться.

— А вы что, не голодны? — удивился патриций.

Делия, потянувшись к общей тарелке, взяла лепёшку с моретумом.

— Вкусно, — спокойно сказала она.

Колон поднял поварёшку с супом и дрожащей рукой налил его в миску Аврелия. Только тогда постепенно принялись за еду и рабы.

На обратном пути их застал дождь. Аврелий наблюдал из паланкина, как Туция прыгает через лужи, словно большая белка, перескакивающая от одного ореха к другому после долгого зимнего поста. Теренций и Модест сначала забавлялись над тем, как она боится намокнуть, но потом подняли полы своих плащей, и она укрылась между ними.

А Скапола в своих крепких сапогах садовника и не думал жаловаться на дождь, шёл быстро, насколько позволяла хромота, и часто останавливался, чтобы срезать какой-нибудь черенок с голого дерева.

Нубийцы, слегка опьяневшие, потому что вместо обычного, разбавленного водой мульсума[49] выпили простого вина, во всё горло распевали свои странные африканские песни, невзирая на непогоду.

Отдельно ото всех, не участвуя в общем веселье, шла Делия. В лёгких, совершенно не подходящих для дождливой погоды сандалиях, она на каждом шагу утопала грязи. Дождь хлестал ей в лицо, простенький капюшон плохо защищал голову, пряди волос прилипли ко лбу.

Аврелий открыл окно паланкина.

— Хочешь сесть? — заботливо спросил он. Делия была худенькой, и вряд ли её вес замедлил бы движение крепких носильщиков.

— Спасибо, я не устала, — сдержанно ответила она.

— Садись, — сухо повторил патриций, задетый тем, что грубая служанка посмела отказаться от его приглашения.

— Я предпочитаю идти пешком, — поспешно добавила она.

— Садись, я приказываю! — потребовал Аврелий в сильнейшем раздражении и велел нубийцам остановиться.

Девушка нехотя села рядом с хозяином, отодвинувшись от него как можно дальше. Из кучи мокрой одежды, в которую она куталась, выглядывали только хмурое лицо и обнажённая, замёрзшая рука. Аврелий коснулся горячими пальцами локтевой ложбинки и почувствовал, как она вздрогнула.

— Чего ты боишься? — спросил он.

— Timeo Danaos et dona ferentes[50], — с вызовом ответила она.

— С каких это пор служанки цитируют Вергилия? — с сарказмом спросил патриций.

— С тех пор, как сенаторы едят лепёшки с моретумом, — тотчас парировала она.

Аврелий с интересом посмотрел на нее. Если эта девушка хотела привлечь его внимание, то это ей удалось. Делия, однако, вовсе не желала продолжать беседу. Она отвернулась от Аврелия и стала с деланым интересом рассматривать совершенно неразличимый за моросью и туманом пейзаж.

X

ЗА СЕМЬ ДНЕЙ ДО ФЕВРАЛЬСКИХ КАЛЕНД

Два дня спустя Аврелий отправился с визитом к Юлию Канию, знаменитому философу-стоику, а также чемпиону Рима по латрункули.

Едва он вошёл в большой домус возле Эсквилин-ских ворот, как сразу же очутился среди множества самых разных людей — от