Кому выгодно? - Данила Комастри Монтанари
— Уже сделано, хозяин. К сожалению, должен разочаровать тебя. Курций Аппио использует в качестве своего знака букву «А».
— А Сеттимий утверждает, что в Риме нет другого башмачника, чьё имя начиналось бы на эту букву. Отсюда вывод: либо наш убийца купил обувь где-то за городом, либо эта проклятая завитушка имеет другое значение, — рассудил сенатор.
— Ты готов, хозяин? — на пороге появилась прекраснейшая Нефер с кувшинчиком ароматного оливкового масла.
Аврелий устроился на ложе ничком, отдавая себя в чудодейственные руки служанки.
— Я пробовала разговорить Туцию, как ты просил. Она только дала понять, что была очень близка с покойным Сатурнием, — сообщила египтянка, нежно поглаживая Аврелию спину.
— Ничего удивительного. Само собой разумеется, что рабыни находятся в полном распоряжении хозяина, — заметил Кастор.
— Но и рабы-мужчины тоже, если уж на то пошло, — ответила служанка неоспоримым доводом.
— Наверное, Туция не лжёт, — рассудил Аврелий. — Сатурний был ещё крепким мужчиной, а она умеет довольно ловко раскидывать свои сети: достаточно посмотреть, как вкрадчиво Туция обхаживает Париса. А Делия, напротив, кажется куда менее доступной…
— Она ужасно замкнута, патрон! Ничем не делится с товарками и ведёт себя так, словно знать не желает других слуг. Управляющему пришлось отправить её на склад, там она занимается стиркой, потому что никто не хочет с нею работать, — рассказала служанка, закончив растирать его маслом.
Патриций перевернулся на спину. Бархатные руки Нефер сняли напряжение, и он чувствовал себя теперь спокойным и отдохнувшим.
— Кастор, приготовь всё для посещения загородной виллы Сатурния и проследи за слугой Верания.
— Опять думаешь ввязаться в дела этой семьи, хозяин? Ведь посещение книжной лавки тебе ничего не дало, — пожал плечами вольноотпущенник, нисколько не убеждённый, что нужно отправляться ещё куда-то.
Тут в комнату вошли Филлида и Иберина, внеся набедренную «повязку приличия», чистую тунику и верхнюю домашнюю одежду в пол. Аврелий поднял руки, и рабыни быстрыми, ловкими движениям одели его.
Как только он вышел из ванной, его остановил Парис.
— К тебе гость, хозяин.
— О Зевс всемогущий, кто вздумал беспокоить меня в этот час? — удивился Аврелий.
— Это поэт, которого ты пригласил к себе в качестве чтеца. Его зовут Федр[41].
IX
ЗА ДЕВЯТЬ ДНЕЙ ДО ФЕВРАЛЬСКИХ КАЛЕНД
На другой день небольшой караван тронулся в путь по направлению к загородному дому, где умер издатель.
Аврелий, погребённый под покрывалами в паланкине, отодвинул матовое стекло ровно настолько, чтобы выглянуть наружу. Кортеж поднимался по склону Эсквилинского холма.
Виллы богатых римлян, а среди них особенно выделялось роскошное поместье, принадлежавшее Меценату[42], вытеснили отсюда многоквартирные дома малоимущих горожан и жалкое кладбище, где ещё недавно хоронил своих близких самый бедный плебс.
Вскоре впереди показался старинный, почти полутысячелетней давности храм Спее — богини надежды, — который римляне иногда называли храмом Старой надежды в отличие от другого, построенного всего два века тому назад. Слуги забормотали молитву — Спее всегда была самой почитаемой богиней у обездоленных и угнетённых рабов.
Хотя, по правде говоря, члены сенаторской семьи, в которую входили рабы и вольноотпущенники, отнюдь не казались в этот момент безжалостно угнетёнными. Престарелого Пакония, удобно сидящего в паланкине, несли рабы, а остальные бодро и весело шагали, радуясь этой неожиданной прогулке, нарушавшей скучное зимнее однообразие.
Скапола посвистывал, подпрыгивая на хромой ноге, а Теренций ступал по лужам торжественно, с видом человека, который шествует по порфиру[43]. Рядом с утончённым триклинарием его молодой ученик Модест подтрунивал над Туцией, которой не удавалось произвести впечатление на Париса, и предлагал себя на место неподатливого управляющего. Служанка отвечала ему шутливыми подзатыльниками, притворяясь негодующей, но ясно было, что его внимание льстит ей.
«Бывают женщины, — размышлял Аврелий, — для которых крайне важно, чтобы ими восхищались, причём не имеет никакого значения кто — молодой или старый, красавец или урод. Туция просто не пережила бы, если бы хоть один мужчина в возрасте от пятнадцати до восьмидесяти лет посмел не заметить её».
А строптивая Делия, напротив, шла одна, в стороне, не участвуя в веселье товарищей, с неизменно мрачным видом, словно обозлённая на весь мир.
Наконец, основательно перепачкав ноги и одежду, небольшая процессия остановилась возле летней резиденции семьи Сатурниев в нескольких милях от Рима на викус Пренесте.
Это оказалась не столько даже вилла, сколько обычный сельский дом, затерявшийся среди жалких полей, которые не могли прокормить даже селян, которым поручалось возделывать их.
Колон[44], которого предупредил Марцелл Вераний, поспешил открыть дверь, и Аврелий прошёл по коридорам пустого дома.
— Почему вы не были на викус Аргилетум, когда умер Сатурний? — неожиданно спросил патриций.
— Хозяин попросил перевезти его сюда, — ответил за всех Теренций. — Молодой Друзий был обеспокоен состоянием отца и хотел, чтобы мы последовали за ним, даже оставив все работы.
— Он умирал и понимал это, — грустно добавил Скапола. — Я знал хозяина с очень давних пор. Я был с ним в Нумидии, когда один старый провидец, гадавший там по костям детей, принесённых в жертву богине Танит[45], предсказал будущее, которое его ожидало.
Патриций и слуги слушали затаив дыхание. Никто из них, очевидно, не знал эту историю.
Провидец сказал, что он умрёт после того, как увидит на ветке сидящих рядом трёх птиц — снегиря, дрозда и сову. Сатурний посмеялся в ответ: сова — ночная птица, она просыпается, когда первые две уже давно спят. А теперь вспомните тот день, когда хозяин почувствовал себя плохо, диктуя какой-то текст.
Паконий энергично закивал:
— Да, ему уже нездоровилось, и он лечил себя сам, как обычно.
Скапола, разволновавшись, умолк.
— И что же дальше? — потребовала Делия, сильно побледнев.
— Он послал за мной и сказал, что для него уже всё кончено: он только что видел трёх птиц на финиковой пальме во дворе. Я попытался разубедить его, но напрасно. Он продиктовал завещание и приказал вернуться в дом, где родился. И с того момента ему становилось всё хуже и хуже. Вот постель, где он скончался, — проговорил Скапола, указывая на ложе, которое занимало почти всю небольшую комнатку без окон.
— А кто готовил ему еду? — спросил Аврелий. Чуждый всяким предрассудкам, он нисколько не поверил в дурное предсказание о птицах.
— Днём жена колона, вечером я сам, — ответил Теренций. — Я подавал еду в постель, чтобы не затруднять его. Он мало ел в последнее время, иногда съедал только лепёшку с моретумом[46] и запивал чашей козьего молока. Его желудок уже не мог переваривать пишу.
Аврелий
