Алиби не будет - Захар Бюзил оглы Абрамов
Глава II. Возвращение
Утренний поезд из Елизаветполя прибыл с опозданием на три часа. Паровоз со скрежетом подполз к перрону, выдохнул остатки поредевшего пара и замер. Все вокруг засуетилось, заголосило, затопало. В этом живом муравейнике не сразу можно было различить жандармов. Орудуя плечами, они продвигались сквозь толпу, внимательно ощупывая взглядом каждого мужчину. Над всей этой суматохой носились воробьи, стремительно пикируя на груды сваленных мешков и ящиков.
Прапорщик Исламбек Карабаглы, ехавший в классном вагоне, спрыгнул со ступеньки, едва не сбив пробегающего солдата. Солдат виновато вытянулся.
— Что происходит?
— Дезертиров ищуть, ваше благородие! — взахлеб, не переводя дыхания, тараторил взмокший солдат. — Воевать не хочут. Ну а здесь их на крючок, стало быть…
— Ладно! Ступай.
Солдат сорвался и побежал, испуганно оглядываясь.
Исламбек не догадался, что разговаривал как раз с одним из дезертиров. Он вообще смутно представлял обстановку, которая царила в этом настороженном, скрыто кипящем шестнадцатом году.
Чуть прихрамывая, Исламбек двинулся к выходу в город. Жандармы его не интересовали, в кармане форменной куртки лежал документ, свидетельствующий о том, что прапорщику 14-го кавалерийского эскадрона Карабаглы предоставлен краткосрочный отпуск.
Он вышел на многолюдную Балаханскую, проводил глазами забитую конку и двинулся к Куба-мейдану — к дому, где жила Багира. Вот он шумный «толчок»: разноязыкое скопище торговцев и покупателей, картежных шулеров и воров, маклеров и праздных зевак. Все это теснилось, двигалось, кричало, расхваливало свой товар в узком лабиринте лавок, над которыми вился дымок уличных мангалов.
Исламбек с трудом пробился к базарному ущелью, глухие стены домов теснились здесь до самой крепости. Да и людская толпа напоминала улей: беготня, давка. Со всех сторон неслись выкрики:
— Ай, смотрите, какие яблоки! Крупные. Сочные… Подходи, выбирай!
— Кому гранаты? Сладкие, как мед, гранаты… Геокчайские!
— Пейте, господа, вино. Не пожалеете. «Матраса»! «Шемаха»! «Нахичевань»! Не вино, кровь земли… Подходите-подходите, господа.
— Ай, кебаб кому… Тендир чурек… Свежий шашлык. Джызбыз — пальчики проглотишь…
Прапорщик дошел до угла Азиатской и огляделся. Ничего не изменилось. Будто и не было этих двух тяжелейших военных лет. Как и прежде, старые клячи тащили дребезжащую конку, кричали пассажиры, отгоняя застрявших на рельсах флегматичных верблюдов. Все так же слонялись по базару недоверчивые сельчане, осторожно прицениваясь к товарам, равнодушные городовые лениво наблюдали за толчеей.
Шевельнулась обида. Он был лишним в этой пестрой, вопящей толпе. Кому он нужен, усталый прапорщик, раненый под Эрзинджаном и удостоенный за храбрость георгиевского креста? Три месяца в лазарете, заполненные болью, запахом бинтов, стонами умирающих… Что ж, назло вот этим он выжил, вернулся и стоит в двух шагах от домика, где его ждут.
Исламбек докурил папиросу и двинулся дальше. На углу Карантинной стояла группа солдат. Завидев прихрамывающего прапорщика, они умолкли и вяло козырнули. Исламбек ответил и прошел мимо, спиной ощущая их угрюмые взгляды.
Вспомнилось что-то похожее. Еще в лазарете, ковыляя ночью по коридору, он услышал из приоткрытой двери палаты: «Сколько терпеть? Попил крови царь-батюшка». Потом прозвучало незнакомое слово — «Ленин». Он привалился к стене, вслушиваясь. Сквозь гудение приглушенных голосов он не сразу уловил, что речь идет о человеке, который обещает передать власть народу. Рабочих сделать хозяевами заводов, крестьян — барских земель.
Он усмехнулся: наивно. Мягко говоря, наивно. Беспокойно ворочаясь на койке, он мысленно спорил с этими «прожектерами». Так ли просто заставить Нобелей, Тагиевых, Манташевых отдать нефтяные промыслы и пароходные компании рабочим? Да и чем это кончится, если огромные заводы, которыми руководят инженеры, отдать безграмотной толпе? Утопия. За Нобелем и Тагиевым полиция, казаки, армия, наконец — вся сила государственной власти! А кто за этим одержимым Лениным — горстка единомышленников?
Солдаты в госпитале молчаливо приняли его в свой круг. Может, влияние Аслана? Сколько было споров о войне, большевиках, правде… Он поражался: в большинстве своем эти простые, неграмотные люди во многих вопросах разбирались лучше него.
Кончились муки лазарета. Врачебная комиссия признала его годным к дальнейшему прохождению воинской службы. Разрешение на краткосрочный отпуск «по семейным обстоятельствам» Исламбек воспринял как подарок судьбы. Кто знает, что ждет его на передовой…
Именно здесь, в толчее Базарной, он увидел ее впервые. Она покупала халву у торговца сластями Кербалай Юсифа. Тонкие, совсем детские пальцы высунулись из-под чадры и отщипнули кисочек халвы. Кербалай-киши пошутил:
— Эй, смотри-ка, два гусенка у меня из-под носа халву таскают!
— Где? Какие гусята? — встрепенулась девушка.
— Твои руки, сластёна! — расхохотался Кербалай-киши.
От резкого движения с лица девушки сползла чадра, и Исламбек увидел большие золотисто-карие глаза, пухлый влажный рот, тонкие, изломанные у висков брови. Увидел, чтоб запомнить навсегда. Сколько раз после боя он брался за письмо, но так и не окончил. Даже в мыслях письмо получалось грустным. А он не хотел, чтобы Багира жалела его.
— А салам алейкум! Тебя ли я вижу, милейший Исламбек? — пропел вдруг за спиной знакомый голос. — Аллах свидетель, что Кербалай Юсиф сегодня счастливее счастливых!
Прапорщик обернулся. Воздев руки к небу, навстречу шел халвачи. На его постаревшем лице застыла улыбка.
— Салам, а киши, — весело ответил Исламбек. — Ты наверно думал, что я пропал? А я жив. Ну, как Багира-ханум? Уверен, что первым придешь на свадьбу, а?
Старик нервно затеребил бороду и отвел глаза.
— Да, да! Извини, дорогой, спешу.
— Подожди Кербалай! Случилось что?
— Избавь от греха, сын мой. Сам знаешь, я не богат, семья — шестеро детишек, один другого меньше. Клянусь Хазрат Аббасом, не жить мне на этой грешной земле, если я открою рот!
Исламбек не дослушал. Словно слепой, натыкаясь на прохожих, он почти бежал к маленькому домику на Старопочтовой. Вот и знакомый дворик, заваленный хламом, увитая виноградом веранда…
Выбитые стекла, толстый слой пыли на засохшем лимонном деревце, за которым так бережно ухаживала Багира. Следы запустенья, как будто здесь давно не живут… Исламбек прыгнул на крыльцо и забарабанил в дверь.
— Багира-а? Открой, Багира-а! Это я!
За дверью молчали. Исламбек рванул засов и вошел в галерею. Было сумрачно. В медных подсвечниках плавились догорающие свечи. В углу, на старом паласе сидела Марджан-хала, мать Багиры. Беззвучно шевеля губами, она раскачивалась из стороны в сторону.
— Марджан-хала! — он присел на карточки. — Это я! Исламбек! Узнаете?
Женщина вздрогнула. По расцарапанному лицу прошла гримаса боли. Взгляд бессмысленно скользнул поверх его головы и уперся в дрожащее пламя. Он осторожно дотронулся до ее плеча.
— Марджан-хала!
