Много странных типов - Джеймс Уиллард Шульц

раз, когда в него попадала пуля, он начинал кричать от страха, но все равно продолжал подходить. Боже, как же я испугался! Но я продолжал стрелять, и, наконец, по счастливой случайности, пуля попала ему в мозг, и он упал замертво, так близко, что я смог бы дотронуться до него вытянутой ногой. Я передернул затвор старого ружья и прицелился, чтобы сделать ещё один выстрел и добить его.

Курок щелкнул, когда я нажал на спусковой крючок. Магазин был пуст! Я оглянулся на тропу. Здесь был медведь, там медведь, этот все еще стоит, тот все еще задыхается, еще один с перебитой спиной пытался спуститься с холма. Я зарядил магазин патронами из пояса и вернулся, чтобы прикончить раненых. «Боже мой! – сказал я – Интересно, сколько их там было? я думаю, десятка полтора. На деле их было всего семь, все такие крупные, самцы и самки, и если бы мой последний выстрел не оказался таким удачным, то я точно пропал бы на этом склоне.

Уивер отправился назад в лагерь.

– Ну и вот! – сказал Тингл. – Мокрые ноги и никакого мяса. Что ж, у нас сухо и уютно, и горбовые рёбра бизона, что висят снаружи, вполне нас устроят. Может быть, ты не будешь возражать, если я приготовлю их на ужин?

– Ребята, – сказал Уивер очень серьезно, – мне пришлось убить много животных, и я еле уцелел. Там, на склоне горы, лежат семь гризли, и вы можете просто помочь освежевать их, пока они не застыли.

Сначала его партнеры не могли поверить его рассказу, так как он всегда подшучивал над ними, но, наконец, убедившись, что на этот раз он говорит серьезно, они поднялись на гору вместе с ним. Действительно, вдоль тропы растянулись медведи. Тингл и Эббот пожали ему руку, но почему-то не произнесли ни слова. Слова иногда излишни между старыми и испытанными друзьями![6]

Уильям Уивер – никогда еще не было более добросердечного, великодушного бродяги с равнин. После того, как были построены железные дороги, где-то в 90-х годах, он отправился в Огайо навестить сестру, свою единственную оставшуюся родственницу, и больше мы о нём ничего не слышали.

Часть II

Все старожилы знали Бобра Билла, и каждый из них был его другом, потому что он был таким добродушным, щедрым, компанейским человеком и, несомненно, храбрым. Неважно, как его звали на самом деле; некоторые из нас знали это, знали, где он родился и вырос. Он происходил из хорошей семьи в одном из восточных штатов и вернулся туда в старости, чтобы провести оставшиеся дни со своей престарелой сестрой. Z могу себе представить, как он сидел у камина в старой усадьбе, непрерывно курил, думал о своих многочисленных приключениях и время от времени сердито топал по полу, когда чувствовал особенно острый приступ ревматизма. И я уверен, что он часто думал о молитве индейца, которую мы однажды слышали: «Не дай мне дожить, о Солнце, до того, чтобы стать старым, немощным и терзаться болью. Даруй мне возможность умереть, пока жизнь ещё приятна; чтобы я мог храбро погибнуть в бою, внезапно сраженный врагом».

Бобёр часто говорил об этой молитве.

– В ней есть большой смысл, – говорил он, – целая философия. Я хочу идти этим путем, пока жизнь еще приятна, и как можно скорее; мне всё равно, каким образом, лишь бы не страдать.

Увы! Бедняга ужасно страдал долгие месяцы, прежде чем наступил его конец.

Однажды весной мы вдвоём плыли вниз по течению Миссури в поисках бобров. Я присоединился к старому жителю равнин просто ради удовольствия от путешествия, и чтобы узнать кое-что о жизни трапперов и тех, кого они ловили. Мы плыли по небольшому ручью, и однажды наша лодка врезалась в проволочный забор, который тянулся от берега до берега.

– Ручей огородили! – пробормотал Билл. – Будь я проклят, если это не так! Очень скоро станет так, что человек не сможет добраться до ручья, не спросив разрешения у какого-нибудь владельца ранчо разрешения пройти по его полю.

– Ну что ж, Билл, – сказал я, – когда придет время, тебе не захочется ходить ни по каким полям, потому что бобров уже не будет. Как только в Монтане построят железные дороги, все реки и ручьи будут перекрыты. Пока у тебя ещё есть выбор из тысяч хороших мест, почему бы не выбрать одно и самому не стать владельцем ранчо?

Он посмотрел на меня с болезненным удивлением.

– Я фермер? – воскликнул он. – Фермер! Встаю рано утром и дою много коров. Тащусь за старым плугом; кошу и складываю сено; убираю и молочу зерно; каждый вечер возвращаюсь домой совершенно измотанный, слишком усталый, чтобы даже думать, и валюсь в постель прямо из-за стола после ужина. День за днем одно и то же, год за годом одна и та же рутинная работа. И ради чего? Вот что я хочу знать; ради чего? Есть ли в такой жизни какая-то радость?

– Нет, я не могу сказать, что в ней есть какая-то радость, но это такая независимая жизнь – владелец ранчо сам себе хозяин.

– Это говорит о том, как много вы знаете о скотоводстве, – перебил он. – Владелец ранчо сам себе не хозяин; он раб своего скота, своих полей, и игрушка в руках погоды и рынка. Но хуже всего то, что его жизнь так же небогата событиями, как и жизнь его скота на скотном дворе.

В этом кратком осуждении скотоводства, особенно в последнем предложении, объясняется то очарование, которое жизнь траппера имела для некоторых людей. Они были свободны, как воздух, которым дышали; они хотели постоянной смены обстановки, и они это имели. Они любили созерцать природу и жили рядом с ней. Им хотелось приключений, постоянного возбуждения, и они находили это в том, чтобы противопоставить своё мастерство хитрости животных, проникнуть в мир животных. охотиться на землях враждебно настроенных индейцев с риском для жизни.

Никто из старых охотников, которых я знал, не заботился о деньгах, добытых своими занятиями. Каждый сезон они зарабатывали большие деньги, от одной до трёх тысяч долларов, а иногда и больше, но быстро их тратили, по-видимому, стремясь поскорее избавиться от этого бремени и вернуться в дикую местность. И другие, жившие в еще более отдаленные времена, Джим Бриджер и его современники, которые, следуя за Льюисом и Кларком, исследовали всю страну Скалистых гор. Они были охотниками, но не погоня за бобрами увела их далеко на равнины и в горные дебри. Это была их