Много странных типов - Джеймс Уиллард Шульц

производил впечатление ленивого, покладистого, беспечного, сонливого парня. Всё, что он делал, он делал обдуманно, и в течение нескольких месяцев, когда мех был плохим, он мало что делал, кроме как курил, ел, читал и спал. Однако, когда возникала необходимость действовать быстро, он превращался в настоящий вихрь; он был тут, там и везде одновременно, и делал всё что нужно в должное время так хладнокровно и спокойно, как никто из тех, кого я когда-либо знал. В боях с индейцами, схватках с гризли, во многих трудных и опасных ситуациях, в которых часто оказывались старые жители пограничья, никто не видел его взволнованным. В такие моменты обычно можно было услышать, как он поет старые методистские песнопения, слова которых я давно забыл. Он не христианином – от этого он был далёк. Я не знал ни одного жителя пограничья, торговца, траппера или кого-то ещё, кто придерживался бы какой-то определённой религии. Почти все они были согласны с тем, что некая великая сила, разумная сила, создала вселенную, и что Библия не только не объясняет этого, но и сама по себе, как однажды сказал Уивер, «не что иное, как множество дурацких суеверий».

Уивер сражался на стороне Союза во время бунта. Он был уроженцем южного Огайо, а когда армию распустили, отправился в Сент-Луис, а оттуда на пароходе вверх по Миссури до форта Бентон, штат Монтана. С раннего детства он всегда был охотником и ставил капканы на мелкую дичь по соседству со своим домом. Здесь, в этой дикой, ненаселенной стране, изобилующей всевозможной крупной дичью и пушными зверями, он добывал себе пропитание тем, чем в детстве занимался ради развлечения, и вскоре стал, как я уже говорил, самым опытным охотником на бобров в этой местности. Он был великолепным стрелком, и почти так же уверенно мог уложить бегущего оленя или другое животное, как профессиональный стрелок сбивает выпущенного голубя.

Одним из приключений Уивера, о котором я очень живо помню, была его встреча с гризли в горах Медвежьей Лапы. Осенью 1875 года он отправился туда с Эдом Тинглом и Старой Гнедой Лошадью – Солом Эбботом – поохотиться на волков. Волчьи шкуры тогда стоили по пять долларов за штуку, и можно было выручить большие деньги, раскладывая отравленные приманки. То тут, то там они убивали бизонов, и три бутылки стрихнина подмешивали в кровь и втирали в мясо. В те дни волков было так много, что нередко можно было обнаружить, что тридцать или сорок их каждое утро лежали мёртвыми вокруг единственной приманки.

Отряд разбил лагерь примерно в миле от подножия гор, в роще хлопковых деревьев, где был родник, и начал раскладывать приманки. Однажды, в конце октября, разразилась снежная буря, и на следующее утро на земле лежало около восьми дюймов снега, сухого и пушистого. После завтрака Уивер сказал, что он решил подняться в горы и добыть одного-двух вапити.

– Мне немного надоело мясо бизона, – сказал он им, – и просто мечтаю о жирных оленьих рёбрах, поджаренных до румяной корочки.

Его товарищи сказали ему, что с его стороны было глупо выходить.

– Ты промочишь ноги, – сказали они ему.

Для лесного охотника и траппера это было неважно, но люди, живущие на высокогорных сухих равнинах, больше всего на свете не любили ходить с мокрыми ногами. Вода, сочащаяся из их мокасин при каждом шаге, делала их совершенно несчастными. Но Уивер уже решил. Он хотел отведать оленьих рёбер и собирался сделать это прямо сегодня. Он взял своей Генри и покинул лагерь.

Выше, на склонах гор, снег был глубже, ветви сосен и елей сгибались под его тяжестью так, что нижние ветви пригибались к земле. Там были следы оленей, но больше вапити. Всё выше и выше поднимался Уивер, с трудом пробираясь по снегу, и вскоре вышел к опушке очень густых зарослей соснового подлеска, которыё начал обходить с верхней стороны. Я расскажу остальную часть истории его словами, насколько я их помню:

– Я бродил там, – рассказывал он, – внимательно осматриваясь по сторонам, каждую минуту ожидая увидеть вапити, потому что в горах их было много. Внезапно, немного позади и ниже себя, я услышал громкое фырканье. Я понял, что это было, ещё до того, как повернул голову и увидел воочию; это был огромный медведь, который стоял на задних лапах, смотрел на меня и двигал своей длинной черной мордой, пытаясь меня учуять. Быстро, как только мог, я вскинул ружьё и всадил ему пулю в грудь. Он упал и задёргался, с криком и воем, а потом встал и бросился на меня, и я выстрелил ещё раз, перебив ему переднюю лапу. Но это было ещё не всё. Боже мой! звуки моих выстрелов подняли ещё несколько медведей. Кусты, казалось, были полны ими, и они направились ко мне; ближайший из них остановился возле того, которого я покалечил, и на несколько секунд они сцепились. Я выстрелил в него, и он упал, серьёзно раненый, но в следующее мгновение вскочил и бросился ко мне. Я выстрелил ещё раз и побежал вверх по склону, заметив, когда обернулся, что их было шесть. Вот здесь, подумал я, и придёт конец старику Уиверу. Я остановился, повернулся и выстрелил в ближайшего. Он упал, кусая рану и страшно ревя, а когда подошли остальные, он бросился на них, думая, что это они причинили ему такую ужасную боль в кишках (я выстрелил в его заднюю часть). Это дало мне время отбежать еще немного, может быть, ярдов на двадцать-тридцать, и тут они рванулись. На этот раз я выстрелил в двух других и попал в обоих, и это дало мне еще один шанс отбежать на несколько ярдов, но они уже приближались. Я бросил свою меховую шапку и снова побежал. Когда они подошли, то поворочали её лапами и немного пожевали, я выстрелил ещё три раза. Затем я побежал дальше, на ходу снимая куртку и бросая её за спину. Они остановились, чтобы с ней разобраться, и я сделал ещё четыре выстрела и побежал. Но примерно через минуту я понял, что бежать больше не могу. Я совсем выбился из сил и должен был остановиться.

Я обернулся и увидел, что двое всё ещё приближаются, и сделал все, что мог. Одному я попал в яремную вену с первого выстрела, и он тут же остановился, кашляя, хватая ртом воздух и хватаясь за шею; в другого я всадил пули довольно быстро, но мне показалось, что я не мог попасть в нужное место. Каждый