немного смущенно: отца они запомнили не таким, но, наверное, сами были в этом виноваты.
Поднялся парень, который в клубе вел устный журнал. Он сердито огляделся, будто заранее предвидя возражения, и сказал:
— Не знаю, может быть, это нельзя... Но я предлагаю спеть для Григория Ивановича «И снег, и ветер»... Мы тогда не успели.
Наступило молчание. Никто не возразил, но никто и не решался запеть первым. Потом девичий голос начал:
Забота у нас простая,
Забота наша такая:
Жила бы страна родная, —
И нету других забот.
Еще несколько голосов подхватило:
И снег, и ветер,
И звезд ночной полет...
Меня мое сердце
В тревожную даль зовет.
Старуха слушала, наклонив голову. К ней подошел Валентин и сказал тихо и значительно:
— Мама, пойдемте... Только оденьтесь.
Пока я ходить умею,
Пока глядеть я умею,
Пока я дышать умею,
Я буду идти вперед, —
пели теперь уже почти все за столом.
...Старуха, оба ее сына и Валентин с Галей вышли на крыльцо. Вышли и замерли пораженные. Небо светилось и вздрагивало — начиналось северное сияние.
Бывают северные сияния совсем неинтересные — будто бродит по небесам ленивый луч прожектора, останавливаясь то тут, то там. Но в эту ночь было не так.
С четырех сторон света поднялись в небо четыре зеленых столба. Их накрыл малиновый купол — и по нему заходили фиолетовые, сиреневые, лиловые огни. И люди на крыльце подумали, что именно этой ночи ждал старик, но так и не дождался.
А из комнаты летели слова:
И так же, как в жизни каждый,
Любовь ты встретишь однажды.
С тобою, как ты отважно,
Сквозь бурю она пройдет.
И снег, и ветер,
И звезд ночной полет...
Меня мое сердце
В тревожную даль зовет.
Сектант Володя стоял возле трансформаторной будки и глядел в бушующие холодным пламенем небеса. Глядел пристально, напряженно и вдруг сказал со страхом и вызовом:
— Бога нет.
Северное сияние молча продолжало свою работу. Тогда Володя повторил:
— Бога нет.
Он постоял еще немного. Ничего не случилось. И Володя пошел куда глаза глядят.
У железнодорожного переезда приплясывал, топоча огромными валенками, озябший сторож. Володя и ему сказал:
— Бога нет.
— Точно. А закурить есть? — весело спросил сторож.
Все уже разошлись с поминок, остались только свои. Старуха сидела на диване между сыновьями. Валентин с Галей стояли около.
— Ты ко мне поедешь, — говорил матери Миша. — Отец так и планировал... Это будет самое правильное.
Максим с некоторым раздражением сказал:
— Ты очень любишь решать за всех. Сим повелеваю!.. А почему не ко мне? Потому что не столица?.. Зато у мамы будет постоянный медицинский надзор.
Галя что-то зашептала Валентину, кося на старухиных сыновей сердитым черным глазом. Валентин даже не дослушал.
— Конечно, Галочка. — Он повернулся к приезжим. — Знаете, как сказал бы вам Григорий Иванович?.. Вы без нее жили двадцать лет — и еще сто лет проживете!.. Мама здесь останется. Со мной, с Галей и с Ирочкой.
— Не вижу смысла, — нахмурившись, произнес Миша.
— А я вижу. И беру на себя всю ответственность. Научился.
Сыновья посмотрели друг на друга. А старуха улыбнулась, покачала головой и сказала:
— Нет, Валюша. Уеду от тебя... Ниночка мне письмо прислала. Она в Кирове устроилась, на швейной фабрике... Вот туда и поеду. Гриня так же бы рассудил.
По голосу Натальи Максимовны было понятно, что дело это решенное. Все молчали и глядели на старуху, на ее круглое морщинистое и доброе лицо.
1963
