Жили-были старик со старухой - Юлий Теодорович Дунский
— А он?
— А я?!
— Ну, хватит!.. Хватит торговаться!.. Одевайся.
Голоса умолкли: видимо, отец с дочерью ушли в глубину комнаты. А Валентин по-прежнему стоял у окна. Снег лег ему на плечи белыми погонами, запорошил чуб, словно бедняга вдруг поседел.
Щелкнул дверной замок. Валентин отскочил в тень и прижался к стене.
На крыльце показались Нинка со своим чемоданом и старик. На нем было пальто внакидку, шапку он не успел надеть.
— Нина, вернись, — просил старик. — Простись с матерью... Она-то чем провинилась?..
Нинка молча стала спускаться по ступенькам.
— Ниночка... Ты если в Москве не останешься, в Гудауту езжай, к Максиму... Я ему напишу.
— Я думала, вы мне отец-мать, а вы мне волки! — не оборачиваясь, сказала Нинка.
Старик хотел что-то возразить, но закашлялся и не смог вымолвить ни слова. Уже у калитки Нинка обернулась.
— Иди в дом! Простудился ведь!
Старик постоял еще, пока она не скрылась за оградой, потом пошел в дом.
Тогда Валентин вышел из своего укрытия. На снегу ясно виднелись следы — тоненькая цепочка, еще связывающая Нинку с этим домом. Валентин долго смотрел на них. Наконец, медленно двинулся от крыльца к калитке.
Глядя под ноги, он старательно наступал на каждый Нинкин след — то ли ему надо было хоть прикоснуться к ним, то ли хотелось запечатать насовсем.
Возле калитки он остановился. Теперь на снегу темнели только его следы.
Старики сидели в комнате зятя. Сидели и не смотрели друг на друга.
— Денег-то ей дал? — спросила наконец старуха.
— Сто двадцать восемь рублей, новыми... И еще посылать буду.
— Все равно не простит.
Тихо открылась дверь, и вошел Валентин. Старик тревожно поглядел на него, стараясь угадать по лицу — знает или нет?
А в Валентине вдруг поднялась, сжала горло обида за все: за то, что он мучил Галю, за то, что Нинка мучила его, за то, что старики распорядились его судьбой, и за то, что они были правы. Он стоял и смотрел на них не мигая.
— Ну, какие у вас новости?
— Особенных никаких, — осторожно ответил старик.
И тогда Валентин сказал с каким-то по-детски бессмысленным злорадством:
— Вот и хорошо. А у меня есть... С Галей у нас все кончено. Навсегда.
Галя в это время брела по огромному пустырю, который отделял поселок от шахты. Она сошла с узенькой тропки (ведущей, наверное, к шурфу) и сразу оказалась по колено в снегу. Галя огляделась. Никого не было видно.
Тогда девушка скинула шубку и села в снег, упрямо сцепив зубы, обхватив руками колени. Но просидела она недолго: на тропинке показалась долговязая фигура в спецовке.
Это сектант Володя вылез из шахты через колодец шурфа и теперь направлялся в Галину сторону. Галя надеялась, что он пройдет, не заметив ее. Но он заметил и остановился.
— Девушка, что вы здесь делаете?
Галя не ответила. Володя зашагал к ней, увязая в глубоком снегу.
— Я понял... Вы хотите замерзнуть? — спросил он с испугом и сочувствием. — Но он вам не простит! Он вас любит, вы ему нужны.
В Галиных глазах мелькнула невозможная надежда.
— Он?.. Ему до меня нет дела!
Она встала, и Володя набросил шубку ей на плечи.
— Нет! Ему есть дело до всех.
— Постойте... О ком вы говорите?
— Я говорю о боге, — ответил Володя с доброй улыбкой.
— Дурак! Дурак!.. Идиот! — закричала Галя в отчаянии. — Уходи отсюда, идиот!..
— В чем дело? — раздался чей-то напористый голос. К шурфу шли двое рабочих — спускать лес. Одного из них Галя видела в клубе, он там вел устный журнал.
— Он к вам приставал? — спросил этот парень. Галя со зла сказала:
— Да. Приставал!
— А еще божественный человек, — пробасил второй шахтер. — Правильно про вас пишут!.. Пошли в штаб!
Гале стало жаль сектанта.
— Он не в том смысле... Он приставал с религией! — уточнила она и быстро пошла по направлению к поселку. Ей было холодно и стыдно.
Парень из клуба посмотрел на Володю с веселым удивлением.
— Ладно, иди с богом. Которого, кстати, нет.
— А вот есть, — сказал Володя.
Была поздняя ночь, а старики все не ложились, даже постель не разобрали. Григорий Иванович глядел в черное окно, за которым ничего не было видно. Вздохнув, он обернулся к старухе.
— Была у меня в жизни мечта... И мечта-то так, с букашку ростом: хотел врачом стать. Так и то не смог — остался фельдшером!.. Объясни мне, сделай милость — для чего мы с тобой небо коптим?.. Чего мы достигли? Кто нам рад?..
Старуха грустно улыбнулась.
— Не всем же достигать, Гриня... А жили хорошо, есть что вспомнить. Дома-то у нас, выйдешь на обрыв — через реку луг видать. Такой он зеленый, что даже синий! А на нем стадо... Будто фасольки рассыпаны — красненьки, беленьки, рябеньки...
— Ждал я, что ты глупость скажешь, и дождался! — закричал вдруг старик. — Ты другое вспомни — как родную дочь из дому гнали! Будь моя воля, она бы тут осталась. Я бы из нее сделал человека!.. И зачем я тебя послушал?!
Против обыкновения старуха не смолчала.
— Нет, Гриня, — строго сказала она. — В этот раз ты меня не послушал. Зато по совести решили... Теперь нечего себя казнить.
— Нет! Нет! — крикнул старик и затопал ногами. Красные кисточки на дареных сапогах совсем ни к чему заплясали в воздухе. — Вырастили
