Жили-были старик со старухой - Юлий Теодорович Дунский
На сектанте была железнодорожная шинель со штатскими черными пуговицами. Обут он был почему-то в баскетбольные кеды. Между кедами и короткими не по росту брючками сиротливо и в то же время бесстыдно синели голые щиколотки.
— Где работаешь? — спросил Григорий Иванович строго.
— Хожу по домам. Дрова пилю, ношу воду, а меня за это поддерживают. Где деньгами, где питанием.
— Тунеядец? — обрадовался старик.
— По моему мнению, тунеядец тот, кто живет для одного себя. Он есть свой хлеб втуне. А я хочу жить для людей... Я бы работал, я согласен камень дробить или ходить за гнойными больными. Но меня нигде не берут.
— Это ты врешь. Прошли те времена!
— Я объясню. Есть два дня в неделе, когда истинно верующий не может работать. Суббота — по Ветхому завету и воскресенье — по Новому. А в отделе кадров предлагают один выходной — воскресенье.
— Не признают, значит, Ветхого завета? Только Новый?.. Ай-яй-яй... Нет уж, ласковый мой, хочешь жить для людей — уважай людские законы!
— Божеские законы выше человеческих, — сказал парень твердо.
Старик стукнул ладошкой по столу и пошел в атаку.
— Терпеть я вас не могу! — закричал он. — Таких, которые в бога верят. Человек в себя должен верить. В человека!.. Что есть религия? Умственная лень! Слабость души!.. Хорошо устроились: сам не решай, сам не отвечай — бог за тебя думает. Урожай пошлет — хорошо, вирусный грипп пошлет — тоже неплохо. Ему виднее, чего посылать!..
Старуха тем временем принесла еду, накрыла стол и придвинула к сектанту сковородку с яичницей.
— Спасибо, — сказал парень, но есть не стал, а проглотил голодную слюну и продолжал диспут:
— Вот вы ругаете бога и верующих людей. А сами-то вы без бога больно хороши! Не вы лично, а вообще... Почитайте газеты! Каждый день: хулиганство, взятки, воровство!
— Остынет яишенка, — напомнила старуха, но сектант не слушал. Глаза его светили сумасшедшим огнем.
— Комсомольцы вино пьют! — обличал он. — Матом ругаются! Это, по-вашему, так и нужно?
— Я тебя понял! — закричал старик, целясь пальцем в грудь собеседника. — Выходит, коммунизм портит людей? Раньше на земле ангелы жили, а пришли большевики, крылышки им пообрывали, научили водку пить?.. Врешь, преподобный! Я свою молодость помню! И пили и ругались похабно... Еще и кольями друг друга убивали... Учти, мы только сорок пять лет правим! И была бедность, была огромная война. И несправедливость была, которая портит людей. Вы со своим Иисусом две тысячи лет старались — и не сделали ничего хорошего, кроме плохого. А с нас требуете немедленно!.. Ненавистник ты, провокатор! Ты, возможно, и шпион!
Дрожащей от обиды рукой сектант отодвинул неначатую яичницу и встал.
— Кушать я у вас не могу. Извините, — сказал он старухе и пошел к выходу.
— Нет, товарищ агитатор! Ты отсюда не уйдешь.
Старик забежал вперед сектанта и загородил собой дверь.
И неожиданно лицо парня просветлело.
— Арестовать меня хотите? Пожалуйста. Вызывайте милицию, доносите.
— А!.. Тебе пострадать за бога хочется, — презрительно сказал старик. — Не учи, что мне делать. Захочу — донесу, захочу — своим судом казню!
Валентин бежал по хрусткому, как капуста, снегу, торопясь домой. Тем не менее он остановился против Галиного освещенного окна, специально, чтобы кинуть в него снежком.
Отодвинулась занавеска; за стеклом показалось встревоженное лицо Гали.
— «На окошке у девушки все горел огонек!» — крикнул Валентин и помчался к своей двери.
— Мороз — забодай нога ногу! — радостно сообщил он старикам, ворвавшись в комнату. И осекся: увидел за столом сектанта. Тот сидел и ел хлеб с маслом.
— Валентин! — сказал Григорий Иванович. — Этого гражданина возьми к себе на участок.
— Э-э... М-да... — замялся Валентин.
— Чего ты мычишь? Человек без работы. Дело ясное!
— Дело ясное, что дело темное, — пробурчал Валентин. — Папа, можно вас на минутку?
Он отвел старика в Ирочкину комнату и зашептал:
— Это же сектант... Его тут все знают. Сектант Володя... Он два дня в неделю не работник — как его возьмешь?
— Он тебе за пять дней больше наработает, чем другой за шесть. Я таких знаю.
— А как я его проводить буду?
— Это уж твоя печаль. Прихитрись.
— Папа, куда вы меня толкаете? Приписка, очковтирательство. Даже у них в Библии сказано: люби ближнего, как самого себя, но не больше! — не сдавался Валентин.
Если бы сектант Володя слышал этот разговор, он бы кинулся уточнять цитату. Старик же сказал только:
— А ты живи не по Библии.
...Сектант пил чай с хлебом, а старуха сидела напротив и с удовольствием смотрела на него. Вошел Валентин и хмуро сказал:
— Значит, так. Приходи завтра на шахту. Попробую оформить. Но чтоб ни отца, ни сына, ни святого духа!.. Ты меня понял?
— Я вам благодарен. И бог вас за меня отблагодарит.
Володя был очень рад переменам в своей судьбе, но говорил сдержанно и с достоинством. А про бога сказал нарочно, чтобы не подумали, будто он за сытный ужин и трудоустройство отступился от истинной веры.
Дверь за сектантом закрылась. Валентин повернулся к столу.
— Покушаем, мама? Есть хочу, как дикая собака динго.
— Погоди, Валюша, я сварю, — сказала старуха. — Что было, он все съел.
— Блаженный этот? — огорчился Валентин. — Вот и устраивай их. А сало было, вы привезли?
— Говорю тебе — чисто все приел.
Назавтра немного потеплело.
Григорий Иванович катил по улице поселка
