За тридевять земель - Иван Михайлович Байгулов

с Саней будете, Аким Петрович, зябь поднимать? — спросил Витька.

— Так выходит.

— Хорошо. Я тем временем хоть отосплюсь да посмотрю со стороны, что вы наработаете. — Витька давнул спиной дверь, встал и вышел из пожарки.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

1

День сотворился морочный. С утра дождь накрапывал, но так и не вошел в силу. К полудню, как не однажды в тот год, измельчал он и скоро кончился, едва смочив траву и неуверенно поклевав пуховитую на дороге пыль. Парило после дождя, сгущался до банной духоты воздух, и в домах, где было кому доглядеть за хозяйством, в распахнутых настежь окнах колыхались белые занавески.

Витька прошел в боковушку, толкнул заскрипевшую створку окна и, когда чуть ощутимо потянуло в дом свежестью, примостился на маленьком подоконнике.

На обезлюдевшей и притихшей, пока шел дождь, улице занялась ленивая перекличка петухов, смятая в скором времени заполошным криком курицы со двора бабки Меланьи.

Кричала известная всей деревне, невесть какой породы невзрачная хохлатка. Курица эта каждый год пыталась произвести на свет потомство. В один и тот же срок, в августе, западала она в межевые бурьяны на огородах или утягивалась на чужие подворья. Но бабка Меланья была настороже. Она пресекала неугодные ей поползновения курицы, потому как была уверена, что от худого семени не будет доброго племени, и остужала материнский пыл парухи колодезной водой.

Теперь бабка Меланья, видно, опять уличила курицу в ее законном от природы желании и пустилась за ней в погоню. Шум стоял во дворе и гвалт, как если бы налетела на немногочисленное у бабки Меланьи куриное семейство стая коршунов.

Курица задушенно вскрикнула и чуть погодя взмыла на заплот. Кудахтала она, возмущалась во все горло, однако крыльями, не в пример голосу, владела неуверенно. Паруха, должно быть, побывала в руках бабки Меланьи, и та обмакнула ее в холодную купель, отчего сделалась хохлатка совсем невзрачной. Маленькой стала она, слетела на непослушных крыльях с заплота на землю и побрела в дремучие у амбара заросли репейника, где, видно, было у нее разоренное теперь гнездо.

На дворе у бабки Меланьи мало-помалу затихали всполошенные курицы. Петух опробовал голос — отозвался соседу, и грянул вдруг во весь голос и умолк, довольный наступившим миром и согласием. Ворчала лишь бабка Меланья, но уже без прежнего гнева, и скоро угомонилась, вышла на улицу и направилась к подворью бригадира.

Петр Иванович иной раз прибегал домой обедать, и бабка Меланья, видно, намерилась перенять его на дороге, чтобы выпросить обещанную лошадь, и определилась в дозор напротив избы бригадира.

Улица опустела. День склонялся на самую жаркую вторую половину. Бойкий с утра ветерок утерял былую напористость и едва шевелил сомлевшие листья тополей.

В дом со двора потянуло зноем. Витька собрался пойти в сени, где еще держалась прохлада, но обернулся на скрип калитки у соседей и замер.

На улицу выпорхнула Клавка.

Была она в легоньком коротком сарафанчике. Из одежки этой Клавка давно выросла. Тесна была она ей и обтянула ее крепкое тело.

Неспроста, понял Витька, надела Клавка сарафан-недомерок. Вся на виду была она. Ничего не скрадывал на ней сарафан: бугрились под ним высокие груди, а длинные ноги, чуть прикрытые подолом сарафана, колыхали невинные, как на школьном фартуке оборки. От созерцания Клавкиной фигуры должен был Витька впасть в уныние, что шатнулся он, дурак, на сторону совершенно напрасно.

Клавка шла серединой улицы, и, судя по тому, как гордо несла слегка вскинутую голову, не было у нее никакого желания вступить с Витькой, как раньше, в шутливую перебранку. В каждом шаге ее была обдуманная величавость: погляди, мол, непутевая голова, от какого добра к городской вертихвостке ударился, жалеть, мол, будешь потом, а она еще посмотрит — простить или дать ему полную отставку.

Независимо и степенно попирала Клавка пыльную дорогу, и хоть гордо несла она голову, но не скрыть — была обижена.

Хмурилась она, вспомнил Витька, если танцевал он в клубе с другими девчонками, да то еще всплыло в памяти, как провожал как-то Клавку с вечеринки и стоял потом у ворот ее дома. Кажется, целовал он ее тогда, обнимал ненастойчиво. Не однажды в праздники гулял Витька с Клавкой в одной компании. И, может, нес тогда по пьяному делу какую-нибудь околесицу: любит, говорил, может быть, но не вспомнил сейчас ничего такого. Мало ли что бывает говорено в такие минуты.

2

В другой раз обошлась бы история с трактором беззлобными подначками мужиков, что сплоховал он, Витька, что надо бы ему хоть пешим ходом, хоть на карачках, а непременно прибыть к месту назначения, потому что не любят девки, если опоздает парень на свидание или — хуже всего — застрянет где-нибудь на полдороге. Витька отшутился бы в том же духе: виноват, мол, исправится, и забылось бы скоро происшествие это. Но тут выпал случай особый. Меры по нему были приняты неожиданно, и бабы разнесли эту новость по деревне со всеми подробностями и с немалыми от себя прибавками.

О напраслине узнал Витька от матери. С фермы вчера прибежала она раньше времени, напугана была и рассказала, что слышала от баб, якобы составлен протокол отдать его под суд.

Витька, как мог, успокоил мать. Ваша сестра, говорил, и не такое придумает, ерунда, утешал ее, и вспомнил сейчас об этом тоже как о сущей пустяковине.

Вроде бы мимоходно представил он, как влетела в дом всполошенная мать (ждала, видно, увидеть за столом участкового, а может, уже и дома застать Витьку не чаяла), мимоходно же встало перед глазами ее не то растерянное, не то виноватое лицо, но не забылось, как все прочее, что видел и вспоминал он сегодня.

От вспомнившегося вдруг растерянного лица матери всколыхнулась давняя в душе тревога. Не знал Витька, отчего она, но чувствовал, что родилась тревога эта при важных некогда обстоятельствах, и вспомнил вдруг, как давным-давно, еще пятилетним мальчишкой, спросил он у матери, где его отец.