За тридевять земель - Иван Михайлович Байгулов

У заветренной стороны сарая стояли две старые сеялки. Их было ремонтировать начали: на подножке лежали болты и гайки, банка солидола стояла на подножке, но, судя по тому, что отскобленное от грязи железо пометило кое-где свежей ржавчиной, работа тут застопорилась давно.

— Ну, это старье, — твердо сказал степановский бригадир. — Списали их.

— И актик на то имеется? — заволновался дед Проня.

Степановский бригадир неопределенно пожал плечами. Но по всему видать — не обманывал он, когда говорил, что списаны сеялки. Ремонтировать и правда рухлядь эту стало бы дороже, чем купить новые сеялки: насквозь проела местами ржа тонкое железо зерновых бункеров, а другое что, не однажды скрепленное электросваркой, держалось на честном слове. И решение, видно, было принято, что надо списать их, но не был составлен акт, в котором бы значилось черным по белому, что числа такого-то текущего 197 . . . года признаны сеялки негодными для работы и подлежат сдаче в металлолом.

— Нет, значит, акта? — наступал дед Проня на степановского бригадира.

Петр Иванович торжествовал и с трудом сдерживал улыбку. Он на радостях сжалился над степановским бригадиром, махнул деду Проне: нет, мол, нет у него акта — не талдычь.

Испортили степановцам сеялки всю блестящую картину, процент получился у них маленький. Петр Иванович обнародовал его немедленно, сказал, что, по предварительным подсчетам, победа склоняется к ним, агаповцам, уточнить надо, сказал, с каким перевесом, и умолк, выжидая, что скажет на это степановский бригадир. Тот ничего не сказал. Он только глянул сердито на стоявшую неподалеку Ольгу — она, видно, должна была доглядеть, чтобы составили трактористы акт своевременно, — и пошел к клубу, где надлежало подвести окончательные итоги и куда все чаще поглядывал дед Проня.

Ольга хотела было в клуб идти, но остановилась и стояла одиноко, смущенная и растерянная. Витька отставать стал от своих, как будто закурить хотел, не мешая никому, а когда прошли мимо него хмурые степановские трактористы, повернул обратно.

Ольга подосадовала.

— О чем я только, дура, думала! Бригадир ведь два раза говорил, чтобы списала я эти сеялки. — И посмотрела на Витьку. В глазах ее тревога была: как, мол, повернется все теперь и что ей будет за оплошку?

— Ничего, перемелется, — сказал Витька беспечно.

Сам он, пока проверка шла, на Ольгу все больше поглядывал да балагурил со степановскими трактористами. Было ему все равно, кто победит. Польза от победы этой, думал он, невелика, на гектары мягкой пахоты ее не пересчитаешь, и даже улыбнулся сейчас, когда представил вдруг, как, должно быть, страстно сражается Петр Иванович в клубе за каждый спорный процент.

— Ничего, — повторил Витька, взял Ольгу под руку и увлек на протоптанную ребятишками тропку.

Тропка вела на вытаявший угорышек с подступавшим к нему из лога лесом. Солнце на угорышке уже растопило на отбеленной снегом прошлогодней траве хрусткий инеек и обогрело сосны. Тепло там было, и Ольга, будто озябнув, торопилась достичь поскорее кромки снега, за которой лежала серая после зимы, но такая желанная весной земля.

Спешно шла Ольга, оступалась оттого часто и каждый раз вскидывала на Витьку озорные глаза: неловкая, мол, она — виновата, да надо ему терпеть, потому что девушка она, а девушкам, как известно, должны парни угождать всячески и всячески о них заботиться.

Витька терпел бы шалости ее и в длиннее этой дороге! Он шаг сдерживал, иногда спотыкался нарочно — вот-вот упадет и хватался за готовно протянутую ему руку Ольги, как будто была она единственной для него опорой. Идти бы так к угорышку и час, и другой, но коротка была ребячья дорога к лету: под ногами скоро зашуршал и поплыл, как песок, зернистый снег, а за неширокой полоской его лежала неприбранная с осени нагая земля.

На опушке леса Витька нашел упавшее дерево. Около него ребятишки костерок жгли недавно и выбрали место с толком. Затишек тут был, не дуло ни с какой стороны, и не ощущался потянувший с солнцем знобкий еще утром ветерок из северных падей.

Витька подсадил Ольгу на отполированный ребятишками до блеска бескорый ствол дерева. Сам примостился пониже, на толстенном суку. Рядом бы сесть надо, да все еще не в себе была Ольга. Улыбалась иной раз она: помнит, мол, что кавалер при ней и надо в таком случае быть веселой, а помнила, видно, прежде всего про оплошку свою. Можно, думал Витька, рассказать какую-нибудь веселую байку про вятских, но сомневался, что сумеет развеселить тем Ольгу. Байками этими сейчас и вовсе мог он вогнать ее в тоску, потому как были вятские в анекдотах головотяпы и раззявы сплошь. Могла подумать Ольга, что намекает на нее. Ждать, решил Витька, надо в данном непредвиденном случае, пока успокоится Ольга и обратит внимание на интересные, должно быть, для нее высоченные сосны и неуверенное на Лысой гриве бормотание тетерева.

Весна весть о себе подавала. Громкий в вешнюю пору тетерев после зимнего молчания голос пробовал. Но еще не токовик булькал на гриве, а какой-нибудь годовалый петушишко. Всего-то и умел он, что вывести с грехом пополам два колена из затейливой у матерых хороводников песни, однако чуфыркал угрожающе и раздувался, должно быть, как если бы драку затеял и от противника его летели пух и перья. Ждать того следовало через неделю, когда сойдет снег на гривах. Тогда ясным утром на выстуженной земле зашумят ошалевшие от любви угольно-черные птицы. Звон тогда будет стоять в окрестных лесах от гомона множества птиц и станет перекатываться эхом по заросшим ельником лесным логам. Все будет звенеть в эту пору: и крик неслышной в глухое время птахи, и обломившаяся льдинка тенькнет чисто и отчетливо, и даже воздух зазвенит, кажется, от едва чутного дуновения ветра.

Уже и теперь веселила глаз заметно посветлевшая хвоя на елках и беззаботно на разные лады покрикивали в лесу мелкие птицы. Эти пока тепло славили, но синичка, видно, окончательно отошла от зимних страхов и уже подпускала в голос хорошо наметившуюся игривость. В песенке ее радость была, что пережила она, птичка-невеличка, лютые морозы, и удивлялась, как хорошо вокруг, и ждала обязательных теперь перемен к лучшему.

Ольга оживилась. Было ли