Троесолнца - Наталья Шунина
И всё равно облегчение не приходило! С того дня во мне поселилась тихая ненависть. Я ненавидел Василька! Она украла у меня всё! Главную цель в жизни! И все, как будто сговорившись, обсуждали, какая у Нежина картина! Ко мне поступили заказы из Москвы! А вы бы слышали, что говорили: «провидец», «славянское светило»! Её вызвалась оценить Луиза Николаевна! И как она меня чествовала!
Спустя три мучительных, отвратительных года я нашёл в себе силы, стёр свою подпись и вернул её заказной почтой Василисе (чтоб избежать малейшего с ней контакта), написав сухо, но честно о том отклике, которого удостоилась её работа, и тех предложениях, которые поступили на данный момент. На самом деле мне это дорогого стоило. До последнего я колебался: сжечь её или отдать. Ведь если бы я сжёг, то все лавры отошли бы мне: я бы восстановил справедливость, так как идея принадлежала мне. Но что-то внутри подсказывало, что если я сожгу из ненависти и ревности, то уже и сам ничего не напишу.
Затем в течение пяти лет я писал третьи «Троесолнца». Их, как и картину Василька, встретили на ура. Да и я сам понял, что они получились безупречно. Однако через год в доме, в который я переехал (наконец купил квартиру в том доме на набережной, где в юности снимал квартиру), произошёл сильнейший пожар. Полыхала квартира на шестом этаже, происходили взрывы газа… И картина, которая выстроила всю мою жизнь, сгорела… Как будто её мощное сияние привлекло всё зверство огня. И когда я оправился от шока утраты, мне почему-то показалось, что я уже знал давным-давно, что так будет.
Призма третья
«Это “мы” те самые машем вам кожаными шляпами»
В отдел писем и обращений Конституционного суда, как и во всякую канцелярию ведомства, поступает множество самых занятных обращений, которые, хоть и не проходят экспертизу, то бишь не соответствуют необходимым требованиям и регламенту, но служат причиной и поводом для хорошего настроения, пересказываются в столовой, суют свои бумажные головы в самые высшие судейские кабинеты, ибо, будучи анекдотами, проникают туда легко. И «мы» бы, конечно, хотели посвятить канцелярии суда ещё три фолианта, дабы утвердить вас по части того, что это живейшее судейское чрево так и кишит червями и фобиями нашего современного общества, сигнализируя о его состоянии, но ввиду того, что ещё и в Римской империи при прокурорах канцелярии служили подобными флаг-сигналами, «мы» не будем терять времени и расскажем только об одном случае, который роковым образом повлиял на Константина Виленовича Шевкопляса.
Произошло это утром одиннадцатого ноября. В отделе писем появилась высокая холёная средних лет петербурженка, проживающая в бывших конюшнях графа Шереметьева одна в пятикомнатной квартире и желающая проявить инициативу в вопросе будущих сношений государства, гражданкой которого она является, с инопланетянами и внести соответствующие положения в основной закон. Дама эта, несмотря на абсурдность правовой воли, вела себя с большой претензией, не желала слушать девочек и дошла до самого начальника отдела, с кем имела долгую и обстоятельную беседу относительно уфологии, новейших научных достижений, также, безусловно, о материалах ЦРУ. И так как в суде царит уважение к достоинству любого гражданина, тем более вменяемого (а даму ту не отличало поистине ничто невменяемое, даже более того, её речь можно назвать показательной в плане стиля, и благородных расстановок акцентов, и приятного такта), выталкивать её никто не собирался, но хотели растолковать, что обращение её не является корректным.
Спустя сорок минут дама, раздосадованная заскорузлостью правовой нормы, вышла на крыльцо суда и спустилась по ступеням. Пока она спускалась, к корпусу подъехал автомобиль, в котором сидел Константин Виленович Шевкопляс, судья и почётный юрист России. Машина встала на мгновение перед воротами, распахивающимися, подобно крыльям голубя, ей навстречу.
Недолго думая женщина аккуратно постучала в завешенное чёрной велюровой шторкой окошко Константина Виленовича. Надо отдать должное, не страшась покушений и придя в хорошее расположение от вида той дамы и её редкой, увы, уже почти утраченной в наш лихой анорексичный век благородной пышности, что отличало дам прошлого, Константин Виленович открыл окно.
– У меня для вас сообщение. Позвольте присесть! Я не ошиблась? Константин Шевкопляс? – произнесла несколько фамильярно, но очень приятно дама, и на её ресницы, нежно кружась, приземлилась снежинка.
Нельзя Константина Виленовича назвать ловеласом! Однако, привыкнув к должному обращению и желая немного постоять на свежем воздухе (тем более что он раньше вернулся из командировки и шёл на службу по собственной доброй традиции, чтоб глубже вникнуть в дело, выносимое к будущей среде на публичные слушания), он сказал с улыбкой, что сам выйдет.
– Я приятно поражена уровнем взаимодействия нашего суда с гражданами, уверена, всё идет с высшего уровня, с головы, – намекнула она, – однако, к сожалению, есть моменты, которые по-прежнему заставляют беспокоиться. Например, только что я беседовала с начальником отдела писем, Константин, и не была услышана.
– Та-а-ак, – добродушно протянул Константин Виленович, приглашая её рассказывать дальше.
«Наверное, без этой шубки и без того, что под ней, она похоже на Ио Антонио да Корреджо», – почему-то промелькнуло у Константина Виленовича, недавно наносившего визит своим коллегам из Конституционного суда Италии. И он в общем-то не прочь стать в таком случае Юпитером.
И пока всё это гедонистическое яство будоражило внутренний взор юриста, женщина дошла до того самого диспута, произошедшего в канцелярии, когда начальник и специалисты проявили очевидное невежество в вопросах научных и свое тёмное незнание достижений уфологии, тем самым ставя в рискованное (если не сказать осадное) положение граждан нашего огромного государства (занявшего четверть всей планеты), которые с момента установления контактов с другими цивилизациями ещё долгое время будут вынуждены терпеть правовую неразбериху и хаос, которые всенепременно будут иметь кульминацией конституционный кризис, превосходящий тот, что разразился в конце прошлого столетия.
Увы, взгляд Константина Виленовича потух, несмотря на всю прелесть щедрых изгибов и волнующих ассоциаций с Ио, исполненной так ярко Антонио да Корреджо.
– Извините, мне необходимо спешить по службе, – сожалеюще объявил судья Шевкопляс, в кабинет которого подобные истории просачивались только в виде шуток, что, он полагал, всегда грешат вымыслом.
Мужчина уже развернулся уходить, но женщина коснулась тёплой и немного влажной ладонью его руки.
– Подождите, – прошептала она заговорщически, – у меня ещё кое-что.
Этот приятный такт, который и позволил даме пробыть
