Троесолнца - Наталья Шунина

Мы прошлялись очень долго: ходили к Новой Голландии, в Русский музей, к сфинксам на Ваську. На острове я и собирался ей вручить то, что ей привёз, подготовив небольшую, но патетическую речь о том вкладе, который она внесла в мою жизнь. Однако, пока мы шли по Дворцовому мосту, она стала увлечённо рассказывать о флористике.

– И как ты назовёшь фирму? Наверняка «Василёк»? – перекрикивал я гул застрявших в пробке машин и гуляющего над Невой ветра.

– «Центаурия»!

– Что-что? Ничего не слышу!

– «Центаурия»! Это латинское название василька! Знаешь, не хотелось, чтоб моя фирма и я имели одно имя. Да и «Василёк» слишком очевидно, знаешь, что-то такое очевидное отталкивает. А так вроде и Василёк, но и нет, – улыбалась она.

Я встал посредине моста. Взял её за руку.

– Что с тобой?

– Василёк, милый Василёк, – начал я, готовый на духу, в потоках ветра и шума, ей одной всё рассказать, пустить скитаться с ветром по пустошам, наплевать на ранчо, мне сделалось опять так хорошо, светло, я опять поверил, но застеснялся и остановил себя, – почему у него такое название? Вот это «цента», то есть он что, как-то связан с кентавром?

– Ха-ха! Да, с кентавром! С помощью василька кентавр Хирон исцелился от яда Лернейской гидры. Оказывается, какой древний василёк! Но почему ты так удивлён?

Порывшись в карманах, я с утроившейся благостью (ибо я обожал снимать сразу несколько слоёв кожуры с реальности, и вот этот кентавр, спасшийся от яда гидры васильком, стал как раз третьей кожурой) достал то, что хотел ей подарить. Несмотря на то, что на нас выглядывали автовладельцы, скучающие в пробке, мне хотелось вручить это здесь. Миг в миг. Как будто и бушующее небо в это мгновение нас слушало.

– Я хочу вот это тебе подарить! Это очень необычное кольцо! Оно стало для меня знаковым! Ты знаешь, оно с кентавром! – она сняла перчатки, и я аккуратно положил его в её нежные розовые ладони.

– Как удивительно! Надо же!

– Его не надо носить! Ты его храни и береги, а вот это можешь носить, – сказав так, преподнёс ей колье с сапфирами, самое лучшее, которое нашёл в нашем городе. (Наконец-то я мог подарить Васильку что-то достойное! Кажется, мне стало 14!)

Василиса очень удивилась, долго отказывалась, но потом приняла.

– Ты бы знала, сколько всего ты для меня сделала! Скольким я тебе обязан! – заливался и ликовал я.

Однако она как будто погружалась в себя. Лицо её, точёное, казалось хмурым, сосредоточенным.

– Бажен, пожалуйста! – вдруг перебила она. – Перестань!

Я вопросительно посмотрел на неё.

– Пойдём. Не могу стоять. Холодно. – Она нырнула носом в шарф и пошла.

Я за ней. Шли мы молча. Дошли до Университетской набережной. До сфинксов. Там она встала ко мне спиной и с упрёком воскликнула:

– Если бы всё было, как ты говорил, Бажен! – И с горечью тихо продолжила: – И ведь я тебя по-настоящему любила! Верила, ждала… А ты? Ну, вот скажи мне, – она повернула ко мне красивое, холодное, как Нева, лицо, – так ты полюбил? Кого-нибудь?

Я весь съёжился.

– Ну, вот тебя в детстве.

Она ухмыльнулась. И вид у неё сделался такой странный. Немного надменный. То ли презирающий. Я стал бояться, что она швырнёт кольцо с кентавром в воду (мы как раз стояли у ступеней, ведущих к реке). И судя по тому, как она молчала, как потом отвернулась на меня и смотрела на реку, вдаль, где она впадает в небо, где она гневается, идёт волнами, хлещет, плещет, ревёт, гудит, где из неё вылетают какие-то жуткие зеленоватые горгульи – она это могла!!! Мне хотелось схватить её за руки, только чтоб она не бросила его. Пусть швыряет сапфиры! Пусть меня скинет! Но только не кольцо, которое… Нет, неважно. Но я отважно положил руки по швам и ждал, как будто сейчас, под этими дикими чёрными тучами, в этой гневной водно-воздушной пучине, рядом со сфинксом, хитрой азиатской мордой, творилась моя грядущая художественная судьба. У меня уже почти замирало сердце. Я накинул капюшон. Залез наверх и сел на статую задницей. Подбородок у сфинкса был отбит (это позже его починили).

Она достала мои подарки из сумочки. Протянула.

– Давай ты это всё подаришь тому, кого любишь… Кажется, так будет честнее.

– Нет, ты что! Пожалуйста! – спрыгнул я. – Василис!

– Ну, так вот а мне очень жалко, что не сложилось, – очень тихо она приблизилась и робко продолжила: – Ведь я и до сих пор люблю тебя, Бажен… знаешь…

Отслоилось десять слоёв кожуры.

– Но это, конечно, не значит… Я не предам Андрея! Пожалуйста, больше не появляйся! Прощай! – с жаром протараторила она, как будто ужаснулась, устыдилась того, что сказала. Скрыв за волосами глаза, в которых стояли слёзы, быстрым неровным шагом, перемежающимся с небольшими взволнованными перебежками, она ринулась к Благовещенскому мосту.

А я, чёртов триумфатор, сел снова задницей на сфинкса. И горестно, и сладко, и даже жутко мне становилось – эти ощущения неслись, как её серая фигура по Благовещенскому мосту. А я стал переживанием, переменчивым, чувственным… Homo reecto… Однако любить умел едва ли сильнее того куска сиенита, на который водрузил свою *** и который уже многие тысячелетия числится прекрасным сфинксом.

Что произошло после? Поклявшись ей не звонить и прогнав прочь все сладострастные помыслы (которые залетали в мою блудную голову), я всё же решил задержаться на несколько дней в Петербурге. Просто побыть там. Также мне хотелось исполнить несколько эскизов. Как раз с Галерной. С улицы наизнанку. А также запечатлеть остров Новая Голландия и одну крохотную безымянную кальянную, которая затерялась во дворах-колодцах и найти которую можно только с проводником. Во времена перестройки она являлась опиумокурильней, что не стёрлось полностью с её облика. Внутри, в низеньком помещении с единственным окном, завешенным ковром, несмотря на расслабляющие клубы дыма, до сих пор стоит дух риска, рока, обвала. И что-то в её размере и виде есть от Средневековья – если я не на виду, мал, тускл, сир, потерян, у меня есть шанс жить. А жить – это ютиться, прижиматься и дрожать… Там всего три диванчика, которые стоят друг к другу плотно, как безумные домишки Арля. На металлической чёрной дверце (чтобы войти в неё, надо нагнуться) звонок и домофон. Вряд ли вам удастся эту дверь найти, хотя и находится она во внутренних дворах самого Невского проспекта. Однако, уверен, в своих поисках вы натолкнётесь на что-то примечательное, так как в этих дворах поистине бездонный мир. И