Ожидается снег - Екатерина Огнева
28 октября 1923 г.
— Пигменты прислали для обычных красок, представляешь? Две коробки. Я что теперь буду с ними делать, стены красить?
Дядя обращался к ней, но руки его жили своей жизнью, разминая и растягивая небольшой комочек глины, которому предстояло стать очередной традиционной плошечкой или чашечкой. Никаких формовок или отливок, только настоящая ручная лепка. Народные промыслы — почетно, достойно, недешево.
— Тебе они совсем-совсем не подходят? Такой цвет красивый… А вернуть можно?
Маргарета взяла в руки баночку ярко-синего порошка. Еще девять таких же были плотно набиты в открытую картонную коробку.
Ей нравились дядина керамика. Кружки, тарелочки, подсвечники, даже кольца и серьги выходили у него такими легкими, тонкими и изящными — больше похожими на стеклянные. И они редко разбивались и долго служили, хотя никаких наложенных чар она не чуяла. Просто многолетний опыт и мастерство. Ну и природный дар конечно. «Руки альва творят волшебство без всякой магии» — как любила говорить ее бабушка Сёй.
Дядя Вендскель вздохнул.
— Цвет красивый. Но в печи он выгорит, и вся партия выйдет серая, как галька. Возвращать придется, и другой поставки ждать, а это еще неделя.
— А чего так долго?
— У нас теперь такую не производят, заказываю издалека, поставщик всего один и не торопится. Сама знаешь, Литендроппе, если у кого-то монополия, так он стараться не будет. Все равно же купят.
— Как не производят? А у цвергов разве не было такой краски? И у меня есть человеческое имя.
Маргарета дернула плечом и поставила баночку обратно в коробку.
— Была. Но цверги нынче где?
Вендскель перестал разминать глину и теперь смотрел на племянницу изучающим и слегка насмешливым взглядом. Она как всегда смутилась, как будто опять провалила какой-то важный экзамен. Хотя сколько себя помнила, дядюшка ни разу не ругал ее и выгораживал перед родственниками с той стороны, даже когда она выбрала себе совсем уж человеческую профессию.
— И что, никаких контактов не осталось?
Он медленно покачал головой.
— Не осталось.
— Жаль.
Дядя кивнул и снова вернулся к своему кусочку глины.
— Жаль. Но что мы все о моих мелочах, лучше расскажи, что там с твоим трупом.
— Не моим, а нашим. Я же только младший сотрудник, мне одной целый труп не доверят.
Вендскель тихонько прыснул, снова отложил свой комочек, вытер руки и полез куда-то в ящики стола.
— Ну и как? Нашла что-нибудь по своему профилю?
— Ага, там даже без меня понятно, что магия сработала, он же мороженый лежал посреди улицы.
Тут уже альв откровенно хохотнул, сверкнув мелкими нечеловеческими зубами.
— У твоей мамы тоже есть шкаф, который делает мясо мороженым без всякой магии!
— Дядь, не у каждой хозяйки на кухне есть такой рефрижератор, чтобы целого клерка туда запихнуть, а потом на улицу выкинуть, и он до утра не растаял.
— А почему клерка?
— Не знаю. Пока мы не выяснили, кто он, при нем ничего не было, ни одежды, ни документов. Но выглядит как клерк… Как-то… мне так кажется. И это пока всё, что я могу тебе рассказать, дальше тайна следствия.
— Ну, насколько я понимаю, пока и для следствия в этом деле больше тайн, чем яви, — снова усмехнулся родственник, всё еще что-то выискивая в ящике. — Лишь бы все хорошо разрешилось. На вот, возьми. Нашел недавно, из стареньких, завалялся. Еще до всякого Договора сделан. Вот это настоящие краски, от цвергов. Пусть приносит тебе удачу в твоем сыске, Литтендроппе.
На ладонь лег прохладный шарик в тонкой проволочной оправе — то ли кулон, то ли брелок. Зеленовато-голубые разводы на блестящей поверхности плыли и менялись, переливаясь оттенками зимнего моря. Серебряная нить посверкивала как пена или солнечный блик на волне.
— Ох, какая красота… Спасибо большое, дядь. Но все-таки…
— Я понял, понял. Человеческое имя. Как хотел твой отец. Как он кстати поживает?
Она пожала плечами, аккуратно убирая подарок в сумку.
— Да хорошо. Я виделась с ним на выходных. Старшая уже в школу пошла, карапуз Микаэль пока не ходит, но уже изводит кошку. Всё как у всех.
Вендскель задумчиво покивал, но похоже уже не особо слушал. Снова увлекся своей глиной.
Младший детектив отдела расследований центрального полицейского управления Маргарета Андерсен допила чай, быстренько попрощалась и вышла.
Центральный отдел полиции Фрингена занимал почетное место на площади Фолькетсплес— второй по величине в городе. Под него еще лет триста назад было построено основательное каменное здание, и с тех пор стражи порядка поколениями гнездились в его толстых стенах, заботливо храня историческую память профессии. Портреты выдающихся сыщиков попеременно с плакатами «Будь внимателен на службе!» и «Горжусь своей работой!» встречали всякого сотрудника на входе и сопровождали в узковатых коридорах. Даже мелкие воришки и мошенники, составляющие основной контингент задержанных, затихали под гнетом славной истории. Ну и под взглядами дежурных охранников, не менее половины которых были опытными магами.
Маргарете нравилась постоянная, хоть и неспешная деловитость отдела. Все были чем-то заняты, кто-то что-то писал, оперативники оформляли очередного карманника, стажер Нильс пытался справиться с телефонным аппаратом, отчаянно выкрикивая в рожок «Девушка… девушка! Двадцать пять-три-сорок! Госпиталь пожалуйста!..»
Старые стены противились технологиям, под провода приходилось штробить упрямые камни, скрепленные цементом и заклинаниями, Маргарета постоянно чувствовала это сопротивление — узор магических линий кое-где коробился, связь сбоила, а архивные привидения по ночам тревожно всхлипывали. Да и яркие электрические лампочки хоть и сделали подвал с архивами и лабораторией гораздо уютнее, но лишили своеобразного мрачного очарования прошлых веков.
Она прошла через приемную, показала дежурному пропуск, в очередной раз про себя погордившись, что она уже полгода как полноценный детектив, а не просто какой-то там стажер, повернула налево и вниз, в кабинет судебно-медицинской экспертизы. Там как раз допивал какао сам великий и ужасный, а точнее маленький и сухопарый доктор Клаус Эриксен Второй. Талантливый терапевт с магическими способностями, ушедший из Первого Городского Госпиталя после того, как там завели привычку оживлять сердце ударами электричества.
— Марго, привет, ты уже с обеда? Какао хочешь? Или сразу пойдем пациента проведаем?
— Спасибо, доктор Клаус, я у дяди чай попила. А что пациент? Неужели сказал что-нибудь?
Доктор хохотнул.
— Мне они говорят только о своих болячках. А вот тебе может быть и чего другого расскажет. Он уже совсем оттаял, на человека стал похож.
Доктор Клаус мог по одному взгляду понять, чем человек болеет или от чего умер, его за этот дар ценили чрезвычайно, но на этом
