Дядя Жора. Электрик - Валерий Сопов
Поэтому он, как и прежде, ходил в отделение ногами. Совал кассирше в окошко паспорт, дожидался, пока она найдёт его в своём компьютере, и каждый раз заново, негромко и обстоятельно, переспрашивал: сколько, девушка, у меня там осталось? а на ипотеку в этом месяце сколько надо? а за коммуналку по этим вот квитанциям сколько выходит? Кассирша вздыхала, но называла. С книжкой, твёрдо был убеждён Дядя Жора, всё это было куда проще и яснее.
И, похоже, не он один так думал. Бабушка, стоявшая перед ним, тоже мяла в руках паспорт и пачку квитанций с тем особым растерянным выражением, какое бывает у человека, которого жизнь в очередной раз обогнала и не предупредила. Дядя Жора посмотрел на неё с молчаливым сочувствием — свой, мол, человек, — и принялся ждать, разглядывая от нечего делать плакат на стене про какой-то вклад «Золотая осень» под немыслимые проценты, в которые он не верил, потому что в проценты он давно перестал верить, как и в курс доллара, и в обещания по телевизору.
В этот самый момент дверь распахнулась, и вошли трое.
Дядя Жора потом, на допросе, никак не мог толком объяснить, что именно его сразу насторожило. Вроде люди как люди. В куртках. Летом, в жару — в куртках, вот что. И лица закрыты — не то платками, не то ещё чем. И один сразу заорал, тонко и страшно, так что бабушка выронила свои квитанции:
—Всем на пол! Это ограбление! Лежать, не дёргаться!
Дальше всё было быстро и одновременно очень медленно, как всегда бывает, когда страшно. Двое перепрыгнули через стойку — ловко, видно было, что не первый раз, — и кинулись к кассе. Третий остался у дверей, размахивая чем-то чёрным и коротким, и Дядя Жора, опускаясь на холодный плиточный пол рядом с бабушкой, успел подумать только одно, очень ясно и спокойно:
«А деньги-то у меня во внутреннем кармане. Пятьсот. Профессорских».
Он лежал, уткнувшись щекой в прохладную плитку, чувствовал лопатками этот чужой, лихорадочный страх, разлитый в воздухе, слышал, как звенят выдвигаемые ящики, как шуршат пачки купюр, как сипло, прерывисто дышит бабушка рядом, и старался запомнить. Сам не зная зачем — может, по той же дурацкой добросовестности, по которой он доделывал любую работу до конца, — он запоминал. Куртки. Рост. Обувь: у одного кроссовки белые с синей полосой, разношенные, у другого ботинки тяжёлые, армейские. Голос того, кто командовал, — с лёгкой картавинкой, молодой. И ещё — на запястье у того, что перепрыгнул первым, когда задрался рукав, синел краешек татуировки, что-то вроде якоря или креста, не разглядеть.
Всё кончилось так же внезапно, как началось. Минуты три, не больше. Трое выскочили на улицу, дверь хлопнула, и наступила оглушительная тишина, в которой было слышно только, как тикают часы на стене да всхлипывает кассирша за стеклом.
А потом приехала милиция.
* * *
Отделение, куда привезли всех свидетелей, было обыкновенное, районное, и Дядя Жора бывал в таких — давно, ещё когда у соседа машину угнали и его, Жору, вызывали как понятого. Облупленные стены цвета больной зелени. Пластиковые стулья, на которых неудобно сидеть, потому что они рассчитаны не на удобство, а на то, чтобы человек побыстрее всё рассказал и ушёл. Запах растворимого кофе, окурков и казённой бумаги. Где-то стрекотала старенькая печатная машинка вперемешку с компьютером, у которого был такой вид, будто его сюда сослали за провинность.
Свидетелей опрашивали по очереди. Дядя Жора прождал часа полтора, мрачнея с каждой минутой — Тамара ведь не знает, где он, мобильного у него отродясь не было, домашний только, и он представлял уже, как она стоит на балконе и высматривает его во дворе, и придумывает одно хуже другого.
Наконец вызвали и его. В кабинете сидели двое.
Один — постарше, лет под шестьдесят, грузный, усталый, с лицом человека, который за свою жизнь видел всё и уже ничему не удивляется. Перед ним стояла чашка с тем самым растворимым кофе, и он помешивал его ложечкой так задумчиво, будто там, на дне, было написано что-то важное про смысл жизни. Это был следователь Василенко.
Второй — молодой, бойкий, с цепким взглядом и быстрой манерой говорить, будто всё время кого-то на чём-то ловил. Этот сидел сбоку, чуть подавшись вперёд, и постукивал ручкой по столу. Следователь Петренко.
—Садитесь, — сказал Василенко, не поднимая глаз от кофе. — Фамилия, имя, отчество.
—Коваленко. Георгий Петрович, — сказал Дядя Жора. — Электрик.
—Коваленко, — повторил Василенко, записывая. — Кузнецкая, значит, фамилия.
—Так и есть, — кивнул Дядя Жора. — У нас в роду все по железу были. Прадед кузнец, дед кузнец, отец в кузне при колхозе. А я вот по проводам пошёл. Тоже, считай, по железной части, только потоньше.
—Где работаете?
—Сам на себя. По объявлениям, по знакомым.
—Угу. — Василенко наконец отхлебнул кофе, поморщился и отодвинул чашку. — Рассказывайте. Что видели, как было, по порядку. Не торопитесь.
И Дядя Жора начал рассказывать. По порядку, обстоятельно, как привык делать всё в жизни. Что зашёл снять денег с книжки. Что стоял в очереди третьим. Что вошли трое в куртках, в жару, и это первое, что показалось странным. Что лиц не видел — закрыты. Что запомнил кроссовки, ботинки, картавый голос и краешек татуировки на запястье. Что лежал на полу рядом с бабушкой и старался всё запомнить.
Он говорил чистую правду. Каждое слово — правду, как было.
И с каждым словом лицо молодого Петренко становилось всё внимательнее, всё острее, а ручка стучала по столу всё чаще.
—Так-так-так, — сказал он наконец, когда Дядя Жора дошёл до татуировки. — Очень интересно. Очень. А скажите-ка мне, Георгий Петрович. Откуда у вас такие подробности?
—Так я ж видел, — простодушно ответил Дядя Жора. — Я ж рядом лежал, всё прямо перед глазами.
—Лежали, значит. — Петренко переглянулся с Василенко. — А вот
