Дядя Жора. Электрик - Валерий Сопов

—Сделаем аккуратно, — пообещал Дядя Жора и полез в сумку за инструментом.

Он повозился немного, прозвонил индикатором — фаза была, ноль был, а где-то по дороге между ними контакт пропадал. Старая оплётка, окислившиеся контакты, фарфор того и гляди рассыплется в руках. Дело, в общем, плёвое — подтянуть, зачистить, переложить пару проводов. Дядя Жора подобных щитков за свою жизнь перебрал сотни, разве что без бронзовых лягушек по углам.

—Сейчас выключу на вводе и посмотрю, — сказал он, скорее себе, чем профессору, и потянулся отвёрткой к нижнему контакту, тому, где оплётка совсем облезла.

Профессор стоял за спиной, дышал в затылок, переживал за свои реликвии.

Отвёртка коснулась контакта.

Треск. Вспышка. Удар.

Темнота.

И в этой темноте — голос. Торжественный, гулкий, идущий словно из каменного подвала, из-под земли, из самой толщи столетнего дома:

—Отныне на тебе, Георгий, лежит проклятие Кассандры. На прямой вопрос, тебе заданный, ты всегда будешь отвечать одной только правдой. Но те, кто услышит твой ответ, услышат нечто прямо противоположное. И поверят в это.

Свет вернулся.

Дядя Жора стоял, прислонившись плечом к стене, и хлопал глазами. Сердце колотилось где-то в горле. Рука с отвёрткой дрожала. Во рту был привкус железа и палёного. А в ушах ещё звенело это — гулкое, каменное, чужое.

Он медленно повернулся к профессору.

—Вы... — голос сел, и Дядя Жора откашлялся. — Вы слышали этот голос? Что это вообще было?

Профессор посмотрел на него с удивлением.

—Какой голос? — он пожал плечами. — Ничего не слышал. — Потом глянул в коридор, на дальнюю дверь, где из-под притолоки лился свет, и лицо его прояснилось. — Но электричество снова есть, и это главное. Видите? Свет в кабинете горит. Вы таки умеете, несмотря на весь ваш скептицизм.

Дядя Жора посмотрел туда же. Действительно, в кабинете горел свет — ровно, спокойно, как будто ничего и не было.

Откуда-то из-под книжного шкафа вышел огромный чёрный кот, сел напротив Дяди Жоры и уставился на него немигающими жёлтыми глазами. Долго смотрел. Потом, словно убедившись в чём-то, медленно отвернулся и ушёл обратно в темноту.

Дядя Жора вытер ладонью лоб. Ладонь была мокрая.

«Перегрелся, — подумал он. — Точно перегрелся. Жара, да ещё вчера с Николаем. Привиделось. Шарахнуло током — вот в ушах и зазвенело, всякой чуши послышалось. С кем не бывает».

Он наклонился, подобрал упавшую отвёртку, осмотрел контакт — тот, что искрил, теперь был чёрным, обугленным, но, в общем, целым. Странно. Удар был — а пробки не выбило.

— Ну ладно, — сказал он вслух, больше чтобы успокоить самого себя. — Сейчас всё доведу до ума. Минут за двадцать управлюсь.

—Прекрасно, — кивнул профессор и удалился вглубь квартиры, к своим книгам, бормоча что-то про неучей, которые не ценят историю.

Дядя Жора остался один на один со старым бронзовым щитком и его маленькими каменными лягушками.

Лягушки молчали. Но одна из них — Дядя Жора готов был поклясться — смотрела теперь прямо на него. И в уголке её бронзового рта застыло что-то очень похожее на усмешку.

Он помотал головой и принялся за работу.

Знал бы он, во что вляпался, — выбежал бы из этой квартиры, как ошпаренный, и бежал бы до самой Борщаговки, не оглядываясь.

Но он не знал. И в этом была вся суть проклятия.

Буду невероятно признателен всем добрым людям, которые перелистают мой новый опус и оставят лайки и комменты. С уважением, автор.

Глава 2. Пятьсот гривен и ни копейки правды

В которой главный герой честно просит сто, получает пятьсот, по чистой случайности оказывается единственным внятным свидетелем ограбления банка, после чего его же и записывают в сообщники, а под вечер все же отпускают, но при этом неприятности только начинаются.

Щиток он всё-таки доделал.

Минут за двадцать, как и обещал. Подтянул контакты, зачистил окислившиеся концы, переложил пару проводов так, чтобы они не лежали голым телом на голом теле, обмотал самое страшное синей изолентой — не от красоты, а чтоб совесть была чиста, — и закрыл бронзовую дверцу с маленькими химерами по углам. Лягушка в верхнем правом углу всё так же смотрела на него, и Дядя Жора, защёлкивая замочек, на всякий случай погрозил ей пальцем.

—Ты это, — сказал он ей вполголоса. — Не балуй.

Лягушка не ответила. Лягушки вообще не отвечают, на то они и лягушки, тем более бронзовые, и Дядя Жора почувствовал лёгкое облегчение от этой простой и правильной мысли. В голове ещё немного звенело — после удара всегда звенит, ничего удивительного, — но руки уже не дрожали, и привкус железа во рту почти прошёл. Перегрелся. Точно перегрелся. Жара, духота, вчерашнее пиво с Николаем, старый дом с его каменными зверями. Любому бы померещилось.

Он собрал инструмент, обтёр руки о тряпку, которую всегда таскал в боковом кармане сумки, и пошёл искать профессора.

Профессор обнаружился в кабинете — в том самом, где теперь горел свет. Он сидел в глубоком кресле под торшером, с книгой на коленях, и при появлении Дяди Жоры поднял глаза поверх очков с таким выражением, будто электрик помешал ему в чём-то крайне важном и сугубо личном.

—Готово, — сказал Дядя Жора. — Свет есть везде. Розетка на кухне больше искрить не будет — я там контакт перебрал, он у вас еле держался, ещё чуть-чуть и был бы пожар. Но вы, Дмитрий... простите, не запомнил отчества...

—Аркадьевич, — сухо подсказал профессор.

—Дмитрий Аркадьевич, вы это, послеживайте. Проводка у вас, конечно, реликвия, не спорю, но реликвия эта пожароопасная. На будущее.

—На будущее я как-нибудь сам разберусь, — отозвался профессор, закрывая книгу с лёгким хлопком, от которого взлетела пыль. — Сколько я вам должен?

И вот тут случилось то, чего Дядя Жора пока ещё не знал, что оно случится.

Работа была пустяковая. По-честному, по совести, как он привык, — больше ста гривен брать было не за что. Контакты, изолента, двадцать минут возни. Он и заломил бы сто пятьдесят какому-нибудь жлобу с иномаркой,