Тренировочный День 17 - Виталий Хонихоев

— Все, хватит ныть. Сыграем в волейбол!

— Сыграем! — дружный хлопок в ладоши и команда двинулась на площадку, готовая к свистку судьи. Нина посмотрела им вслед. Покосилась на Виктора, что стоял рядом как каменная статуя, сложив руки на груди и глядя куда-то поверх их голов. Трибуны снова загудели, над болельщиками поднялись самодельные плакаты, подбадривающие и поддерживающие своих девчат.

— И все-таки я не понимаю. — тихо говорит она. — Как они сумели наших так сильно вымотать? Ладно они «бульдоги», но ведь и наши не пальцем деланые.

— Понимаешь, Нина, — он не сразу ответил, всё смотрел на площадку, где Колобова неторопливо, будто нехотя, катала мяч в ладонях, — выносливость ведь не вёдрами меряют, не так, что вот налили тебе полный бак с утра и ты его весь день потихоньку расходуешь. Она расходуется рывками. Один прыжок на пределе стоит дороже, чем десять минут спокойной беготни по площадке, и вот эту-то простую вещь Геннадий Павлович знает лучше всех в области, а я, дурак, забыл.

Он наконец повернулся к ней.

— «Стая» — это пять прыжков за один мяч. Не один, не два — пять, всей командой, и все пятеро прыгают так, будто каждая сейчас ударит, иначе блок раскусит, кто настоящий, и вся обманка ничего не стоит. То есть мои девчата за один разыгранный мяч сжигают столько, сколько «трудовички» сжигают за пять. И пока мяч падает на той стороне — это выгодный размен, мы платим дорого, но берём очко, и кажется, что мы их давим. А Суханов заставил нас разменять медь на золото.

— Как это?

— А вот так. Ты приглядись, как они защищаются. Они не лезут в красивую контратаку, не пытаются нам ответить ударом на удар — они просто поднимают. Всё делают спокойно, и отвечают не резаными контратаками, а высокими свечами обратно, через сетку, под самый потолок, совсем как девчата Гули Каримовой. Подвешивает свечу и за то время, пока она падает, мои девчата должны успеть отбежать, перестроиться и снова прыгнуть всей пятёркой. И снова пять прыжков. Один розыгрыш, который у нас должен решаться в одно касание, Суханов растягивает на три, на четыре, на пять заходов. А каждый заход — это пять прыжков наших девчат, в то время как они-то под свечу не прыгают, они её спокойно принимают снизу, стоя на земле. Играют от обороны… и это конечно провальная тактика, они проигрывают, но… так они будут играть лишь до поры.

Он усмехнулся, невесело.

— Считай сама. Положим, разыграли двадцать мячей. У нас это двадцать раз по пять прыжков на пределе — сотня. А если он каждый растянул хотя бы вчетверо — четыре сотни. А «трудовички» за те же двадцать мячей и сорока прыжков не сделали, они на ногах стояли, мяч принимали да обратно его под потолок отправляли. Вот тебе и весь фокус. Красивой игрой это не назовешь, но ведь они тут не ради красоты собрались.

— Но они же тоже устают. Принимать, перебрасывать…

— Принимать — это не прыгать, Нина. Это небо и земля. Свечу принять — нагнулся да поднял, тут жилы не рвутся. А вот разбежаться и выпрыгнуть на полную, да ещё с замахом, да ещё чтобы синхронно с четырьмя подругами, да ещё двадцатый раз за партию — тут к третьему сету ноги и сядут. Это как… — он поискал слово, — как стометровка и марафон. Можно сдохнуть и на ста метрах, если выложиться весь, а можно и сорок километров пройти, если беречь дыхание. Суханов заставил нас всю игру бежать стометровку, а сам шёл марафон.

Нина помолчала.

— И ещё ведь подача, — добавил он тише, уже скорее себе. — Сова не зря такие плавающие подаёт, без вращения, чтоб мяч в воздухе порхал, как лист падал — нарочно. Не чтобы навылет, эйсов-то у них немного. А чтобы мои приняли криво. Потому что стоит первому пасу лечь криво — и «Стая» уже не выстроится ровно, кто-то добежать не успеет, кто-то прыгнет раньше времени, и тогда либо мяч валится, либо его берёт одна, как Айгулю мою под тройной блок и подвели. Каждая такая кривая подача — это либо потерянный мяч, либо лишний прыжок впустую. Он нас и приёмом грыз, и свечой, и тем, что первые два сета сидел тихо и давал нам думать, будто мы их рвём. А мы и думали. Я думал.

Он отвернулся к площадке.

— Самое обидное, Нина, что поймал он нас не на слабости. На силе поймал. Мы горячие, мы рвёмся в атаку очертя голову — за это нас и любят, и за это же он нас и разложил. Дал нам быть собой подольше — и мы сами себя и сожгли. Хорошо, что у нас есть в запасе Кондрашова и Миронова… — он оскаливается в улыбке.

— Но ты же… ты же практически никогда Свету Кондрашову на площадку не выпускал. И Марину Миронову…

— Именно потому что в агрессивной игре они и не нужны, если кидаться в атаку конной лавой с пиками наголо, то тут лучше чем Лилька и Дуся никого не сыщешь. Но если оборону выстраивать и стену поднимать… тут уже можно и Кондрашову вывести. Ты же знаешь что у каждой из наших девчат есть прозвище, которое им болельщики дают? Синицына — «Черная Птица», Валя Федосеева — «Валькирия»… и так далее…

— У Кондрашовой и Мироновой вроде бы нет таких кличек…

— После этого матча — будут.

Глава 19

Глава 19

Светлана «Копёр» Кондрашова

Услышав свое имя, она на секунду — не поверила своим ушам. Замена. Кондрашова вместо Кривотяпкиной. Долю секунды она не двигалась, будто примерзнув к скамейке запасных. Она уж думала, что обречена сидеть на этой самой скамейке до самого конца своей карьеры в спорте, до тех пор, пока не настанет конец времен, и горы превратятся в песчинки — она будет сидеть на проклятой скамейке. Если бы не бабушка, если бы не то, что через спецзакуп можно было приобретать такой дефицитный инсулин в шприц-карандашах, если бы не это — она бы давно ушла из команды. Сразу, как только «Соколы» и «Металлург» объединились по воле Гектора Петровича, как только Мария Волокитина стала капитаном новой команды — так бы и ушла. Она сразу поняла, что в новой команде, в