Кольцо половецкого хана - Наталья Николаевна Александрова
Та комната оказалась еще меньше, тут помещались только кушетка и стул рядом. Было темновато, потому что комнату освещали только две свечи. Пахло пряностями.
Лёля едва разглядела человека, который сидел на стуле. Был он абсолютно лыс, и на лице выделялись только глаза — темные, глубокие. Он молча кивнул ей на кушетку, и когда она легла, перевернул на бок, так чтобы раненая рука была сверху.
Кровь продолжала течь. Лёля поняла, что это не просто глубокая ссадина, а рана, которую нужно зашивать, но здесь явно никто не собирался этого делать. Но Лёле уже было все равно.
Хозяин кабинета не касался раны, только водил над ней рукой, бормоча что-то на незнакомом языке. Боль утихла, и, скосив глаза, Лёля увидела, что кровь больше не течет.
Еще немного пассов и бормотания, после чего Лёле дали понять, что все закончено.
Она вышла через ту же дверь, где секретарша протянула ей обычную мужскую рубашку размера на три больше. Та, запачканная рубашка, куда-то исчезла.
Лёнька ждал ее в общей комнате, он схватил ее за здоровую руку и потащил прочь.
Но Лёля после лечения малость окрепла, так что встала на месте и твердо сказала, что никуда не пойдет, пока он не объяснит, куда он ее затащил с открытой раной. И пусть только попробует дальше врать про кактусоводов-любителей, она такое устроит!
Тогда она впервые увидела, как он рассердился.
— Прекрати немедленно! — зашипел он сквозь зубы. — Нашла время скандалить!
Объяснил кое-что он, когда они оказались в обычном коридоре. Впрочем, ему не понадобилось ничего объяснять, когда Лёля посмотрела на руку.
Не было крови, собственно, раны тоже не было, как и воспаления. Все затянулось тоненькой кожицей.
И пока Лёля молчала в полном удивлении, Лёнька вполголоса сказал, чтобы она никому про это не рассказывала, мол, этот человек, целитель, может иметь большие неприятности, оттого и попасть к нему можно только тайно.
И у Лёли на языке застрял вопрос, откуда Лёнька-то про этого целителя знает, она была уверена, что он не ответит.
Воспоминание промелькнуло в голове, как всегда, удивительно быстро, но Лёля четко помнила все детали. Так у нее и было эти пятнадцать лет: вроде бы все, как говорила бабушка, давно быльем поросло, а вот нет-нет да и явится неожиданное воспоминание, да такое четкое, как будто все вчера было.
Потому что тогда, пятнадцать лет назад, когда по прошествии трех месяцев Лёнька не появился, Лёля даже бабушке ничего не сказала. Ну, мало ли, задержался.
Но прошло еще три месяца, и бабушка сама поинтересовалась, куда же подевался этот шалый молодой человек и нет ли от него каких-либо вестей. Лёля тогда вспылила, ответила резко, потому что вполне допускала, что Лёнька попросту о ней забыл. Как появился в ее жизни внезапно — так и пропал.
Бабушка укоризненно покачала головой, но сказала, что такого не может быть. И что нужно самой сделать первый шаг. Они ведь не ссорились, так что…
Лёля и сама понимала, что все не так просто, но все колебалась. А потом вдруг осознала, что она понятия не имеет, как можно с Лёнькой связаться.
Мобильника у него не было, он звонил только на домашний их телефон, адреса его Лёля не знала. Знала, в каком вузе он учится, но понятия не имела, живет он в общежитии или снимает квартиру.
Вот видишь, говорила бабушка, можно узнать в институте, посещает ли он занятия. Октябрь на дворе, всяко студенты должны к этому времени начать учебу.
Лёле вовсе не улыбалось толкаться в коридорах, разыскивая Лёньку, этак все уверятся, что он ее бросил беременную. Будут хихикать и пошлют подальше.
В институт позвонила бабушка, она представилась сотрудницей районной библиотеки и официальным голосом поинтересовалась местонахождением студента Птицына, он якобы не вернул своевременно ценную книгу.
И едва сумела скрыть свое удивление, когда таким же официальным голосом ей сообщили, что студент Леонид Птицын у них в институте не числится.
Не учится, не находится в академическом отпуске, не исключен за двойки или за дурное поведение, не перевелся в другой вуз, просто никогда у них не учился.
После долгого молчания Лёлю осенило: ведь бабушка таскала Лёньке книги! Стало быть, он записан в библиотеку, а это можно сделать только по предъявлении паспорта.
Тут бабушка смутилась и после упорных расспросов призналась, что носила Лёньке книги просто так, без записи, она ему доверяла, и он ни разу ее не подвел.
Если бы не бабушка, Лёля бы в последующие несколько месяцев просто рехнулась или, по крайней мере, впала в депрессию. Потому что, услышав про институт, она задумалась. И поняла, что больше ничего не сможет выяснить.
У них с Лёнькой не было общих знакомых, они общались всегда только вдвоем. Так что навести о нем справки было не у кого.
Экспедиция?
Она понятия не имела, что за экспедиция, какая организация там всем заправляет и вообще где проходят эти раскопки.
Она кружила по городу в поисках тех мест, где они бывали с Лёнькой. Оказалось, что она мало что помнит, всегда у нее с топографией были плохие отношения. Где находятся те помещения, где люди сидели на полу и слушали странную музыку?
Или тот полуподвальный склад или бывшее бомбоубежище, заставленное многочисленными стеллажами с книгами, и тихие, незаметные люди, иногда непонятно, мужчины или женщины, осторожно берут с полки книгу и тихонько читают, подсвечивая себе страницы фонариками (отчего-то мобильные телефоны нужно было обязательно сдать при входе).
Как ни билась Лёля, как ни напрягала память, все равно не могла вспомнить, где оно находится. А все потому, что, как уже говорилось, Лёнька никуда и никогда не ходил прямо, а только сложными окольными путями. Где уж тут запомнить.
Однако те два случая, когда ей было плохо, отпечатались в памяти настолько ярко и отчетливо, что Лёля явственно вспомнила ту улицу и тот перекресток, где она ждала Лёньку, и ей стало плохо от жары или еще от чего…
Она пришла на то же самое место и убедилась, что все правильно, вон там через дорогу то самое кафе, куда они не пошли. А пошли вот в этот подъезд, который тогда был закрыт на кодовый замок, а сейчас там был домофон.
Лёля потопталась немного у подъезда,
