мокрого пустыря, чувствуя себя полным идиотом. Привиделось? Передышал паров растворителя? Или она просто разыграла меня, убежав, пока я жмурился?
Домой я шел медленно, не разбирая дороги. В груди было странное, щемящее чувство потери, словно я упустил что-то бесконечно важное, что-то, что могло изменить всю мою серую, расписанную по минутам жизнь.
***
Следующие три года превратились в серый кисель. Я работал, ел, спал. Пытался жить «как все». Даже завел роман с кассиршей из супермаркета, Маринкой. Хорошая девка, простая, веселая. Но однажды, когда мы сидели в кафе и она полчаса рассказывала мне, какой гель-лак выбрать, «кошачий глаз» или матовый, я вдруг поймал себя на том, что смотрю сквозь неё. Я искал в её глазах ту бездонную глубину, то понимание тишины, которое было у Ксении.
— Ты чего завис? — толкнула меня Маринка. — Я говорю, Ирка себе губы накачала, ужас просто!
— А ты знаешь, что здесь было сто лет назад? — невпопад спросил я.
— Где? В этой пиццерии? Дим, ты опять со своим краеведением? Достал уже, честное слово. Лучше бы в Турцию меня свозил.
Мы расстались через месяц.
В тот вечер я лениво листал ленту новостей в телефоне, лежа на диване. Местный паблик «Типичный Уезд» постил всякую ерунду: ДТП, объявления о пропавших собаках, рекламу суши. И вдруг палец замер над экраном.
Статья называлась «Трагедия в усадьбе „Липовка“: хроники угасшего рода». Текст был написан местным историком, сухо и фактурно:
«Род Вересовых, известных в губернии меценатов и промышленников, прервался трагически на рубеже веков. Александр Петрович Вересов, владелец суконных мануфактур, вкладывал огромные средства в развитие города. Построил гимназию, больницу для бедных и тот самый мост через реку, который был разрушен в 1919 году. Однако судьба жестоко обошлась с его семьей.
Особой болью для отца стала потеря младшей дочери. Ксения, слывшая первой красавицей уезда и отличавшаяся, по воспоминаниям современников, «умом пытливым и душой мечтательной, не склонной к светской суете.
Сердце пропустило удар, а потом бешено заколотилось.
На пожелтевшей, с трещинами и пятнами фотографии, предоставленной краеведческим музеем, смотрела она.
Похожее платье с высоким воротом. Широкополая шляпа с лентами. Те же огромные, немного печальные глаза, глядящие не в объектив, а куда-то сквозь время.
Подпись под фото гласила: «Ксения Андреевна Вересова, младшая дочь помещика А. П. Вересова. Фотография сделана в 1898 году, за месяц до её скоропостижной кончины от чахотки. По данным, девушка простудилась, попав под сильный ливень во время прогулки, и так и не смогла оправиться».
Телефон выпал из моих рук на ковер.
Я сидел, глядя в одну точку, а в ушах снова шумел тот серебристый ливень.
«Мы, быть может, просто нужен правильный ветер?»
Чахотка. Простудилась под ливнем. В 1898 году. Холод пробежал по позвоночнику, но это был не страх. Это было благоговение пополам с отчаянной, невозможной тоской.
Что это было? Игра больного воображения? Призрак, который искал собеседника спустя столетие? Или в тот грозовой вечер время, свихнувшись от электрического напряжения, свернулось в петлю, позволив двум одиночествам встретиться под одним и тем же вечным дубом?
Мы стояли там вместе. Я и она. Разделенные веком, но объединенные дождем. Я говорил ей о машинах, она, о каретах. Мы не понимали друг друга, но понимали главное. Тоску по чему-то большему, чем предписанная нам судьба.
Может быть, я был тем самым «странным видением» для неё, человеком из будущего, который подарил ей надежду на то, что мир огромен и в нём возможно всё?
Я поднял телефон, снова вглядываясь в зернистое лицо на экране. Мне показалось, или в уголках её губ таилась та самая легкая улыбка, которую я видел тогда?
— Прощай, Ксения, — тихо проговорил я в пустую комнату. — У тебя были крылья. Я знаю.
За окном начинал накрапывать дождь. Обычный, осенний, холодный. Но я подошел к окну и прижал ладонь к стеклу, чувствуя, как где-то глубоко внутри, сквозь слои времени и реальности, кто-то невидимый касается моей руки в ответ.
