За тридевять земель - Иван Михайлович Байгулов
— Ну, как оно там, на войне, Катерина?
— Страшно, Тоша.
— Ха. Вот и Кладкин так же. Только зайдет разговор об войне — примется причитать: «Не приведи господи, народищу побили — не счесть».
— Правильно говорит. Нет там ничего хорошего.
— Тут и вовсе неинтересно. Бабы слезы льют, девки на дорогу пялятся: не идет ли кто из военных. Женихов ждут. Да ну их! — отмахнулся Тошка и вскочил с лавочки.
— А ты, Тоша, все такой же неугомонный?
— Ха! — хмыкнул Тошка. — Угомонишься тут, ежели нет никакого житья от дедовских кровей. А я весь в него, говорят. Дедко-то ведь как? Все бегом. И женился-то на ходу.
— Как это?
— Очень просто, — охотно отозвался Тошка. — Приглядел он в соседней деревне девку, сунулся было со сватами, а родители ее ни в какую: молода, дескать, то да сё. Несут, в общем, всякую хреновину. Отказывать вроде бы не отказывают, но и согласия не дают. Смекнул дедко, что законным образом невесту не взять, ударился в обход. Уговорился с невестой увезти ее тайно и назначил обтяпать это дело в первую крещенскую ночь. Приехал, а невеста уже во дворе дожидается. Чуть тепленькая.
Тошка неожиданно смолк.
— Ну, а дальше-то что? До венца, я смотрю, ой как далеко еще? — спросила Катерина.
— Один шаг, — вскинулся Тошка. — Завернул дедко невесту в тулуп, сунул в легонькую одноместную кошевку, сам на облучок вскочил и — дуй не стой. Спер девку, а боится — ну как догонят невестины братаны! И пока мчал до дому, ни разу не оглянулся. Прикатил, глядь — кошевка-то пустая. Вытряхнул невесту на раскате. Дедко обратно. Нашел ее за деревней. Ревет девка, а все-таки в Дубовку топает. Сгреб ее дедко и — айда поторапливайся. Прет это улицей во весь мах, а навстречу поп после всенощной идет. Пьянехонек. Дедко остановился. «Стой, — шумит, — батюшка, обвенчаться надо!» Поп аж попятился. «Окстись, — грит, — Данило, какое сейчас венчание?» — «Венчай!» — кипятится дедко. Поп, ясное дело, отказывается. «Хрен с тобой, — грит дедко, — коли лень тебе в церкву идти, хоть здесь поводи нас вокруг друг дружки да скажи какую-нибудь молитву». Сдался поп. Обвел молодых вокруг подводы, как вокруг аналоя. «Ну, — грит, — теперь вы муж и жена, проваливайте с богом».
— Неужели так и было? — сквозь смех спросила Катерина.
— А то как же! Все в точности, — подтвердил Тошка.
Дед Данило и правда был скор на ногу, разворотлив в работе, но в Тошкиной непоседливости, похоже, был виноват не один.
В пятом классе Тошка пристрастился к охоте. После школы он до ранних сумерек пропадал в березовых перелесках на Сотельной, где довольно добычливо промышлял косачей, но вконец запустил учебу. И очень скоро в Тошкиных тетрадях маковым цветом распустились двойки. Когда Тошка сообразил, что ему никак не управиться с этакой прорвой «неудов», он объявил, что у него произошло разжижение мозгов, а потому для учения он человек совершенно непригодный. Дед Данило сделал Тошке укрепление мозгов сыромятным ремнем, но, то ли оттого, что Тошкина задница была уже сравнительно далеко удалена от головы и наука не дошла до нужного места, то ли оттого, что охотничья страсть была необорима, через две недели он забастовал снова. На этот раз дед Данила отступился от внука, и тот скорехонько определился в колхозники и даже заметно поубавил охотничью прыть.
Тошка, будто догадавшись, о чем думает сейчас Катерина, сказал:
— Кабы не дедко, я, может, и школу не бросил бы. Уже взял было курс на исправление, а он меня выпорол вдогонку. Ну, я и взбеленился. Не пойду — и точка! Нет, от дедка все идет. Иной раз и в мыслях нет отмочить что-нибудь, а глядишь — отмочил.
— И в доме у меня вы, видать, нечаянно пировали? — тая улыбку, серьезно спросила Катерина.
— Кладкин! От ведь старый сыч, — протянул Тошка. — Выдал!
Тошка искренне дивился коварству Кладкина, но, видно, тут же и забыл об этом, как моментально забывал все неприятное для себя.
— Я, Катерина, через неделю замещать тебя поеду. Да. Вот. — Тошка выхватил из кармана замусоленный клочок бумаги. — Написано: «Клячкину Теофилию Николаевичу явиться в девять ноль-ноль в Усовский райвоенкомат. При себе иметь кружку и др. и пр.».
— Счастливый ты, Тоша. Война кончилась, — сказала Катерина.
— Жалко! Надо бы поглядеть на ее сблизя да и орденишко какой-нибудь отхватить.
— Ой, дурак!
— Дурак, — согласился Тошка.
Он на миг задумался, а потом наладился на прежнее, и не поймешь: то ли шутит, то ли всерьез говорит.
— Может, на фатеру до свету пустишь? Домой идти далеко.
— У меня перины нету. Разве когда заведу.
— Да. Видно, не дождусь, — пожалел Тошка.
Он выхватил из крапивы гармошку, развернул ее, сдвинул и уже на ходу сказал:
— Приходи слезу пролить.
Григорий уходил от ворот Катерины словно спотыкаясь. Тошка ударился бегом, а Катерина, как раньше, слушала затихающие в улице шаги и, как раньше, ушла в дом не прежде, чем замерла в проулке торопливая Тошкина поступь.
Будто Григория проводила.
Наутро Катерина проснулась бодрой.
Она еще лежала в кровати, но уже чувствовала, что без остатка ушла дорожная усталость. Катерина вскочила с жесткой, нетолстой постели, вышла во двор, умылась колодезной водой и будто родилась заново: так хорошо и свежо было босым ногам и всему ее крепенькому телу.
Утро уже отгорело.
День занялся ясный и безветренный. Солнце выпило росу на открытых местах, но еще не нагрело землю, и Катерина ощущала ногами ее холодящую испарину.
В избе было тоже прохладно. От чистого и теперь уже сухого пола пахло смолой, и поэтому Катерину и в доме не оставляло ощущение свежести. Она убрала постель, вынула из чемодана платья, чтобы выгладить их, и уже принялась за эту работу, когда в закрытые
