За тридевять земель - Иван Михайлович Байгулов
Избушку эту, я слышал, построил дядя Капитон на дары послевоенных вдовьих заказов, и поговаривали, что будто бы заламывал он за кадушки и прочую деревянную утварь не ко времени большие деньги. В другой раз я, может быть, задумался бы, как справедливы эти слухи, но теперь мне было не до них. Я неотступно думал, чем закончится предстоящая встреча с дядей Капитоном, и, чтобы не помешать себе каким-нибудь загодя приготовленным мнением, постарался отрешиться от дум, придал себе, сколько можно, вид совершенно беспечного человека, каковым следовало быть мне по своему отпускному положению, и шагнул во двор.
Дядю Капитона я нашел под навесом. Он строгал доски. Увидев меня, отложил рубанок и, обирая с себя стружку, пошел навстречу мне, неумолимо приближая то мгновение, когда нужно будет сказать первые слова.
Их я боялся больше всего, и, чтобы как-нибудь отдалить их, я протянул дяде Капитону руку, а он вдруг, не здороваясь, обнял меня. Я тоже невольно обхватил его, чувствуя под руками мослы некогда ядреного, а теперь усохшего тела, и оттого, что дядя Капитан оказался маленьким — он едва доставал мне до плеча — и еще оттого, должно быть, что выглядел беспомощным, у меня перехватило дыхание.
— Вот я и пришел, дядя Капитон, — сдавленно сказал я, отметая свои подозрения и освобождаясь от гнетущей тяжести, что столько лет не давала мне обнять этого родного, незаметно состарившегося человека.
— А чего так долго собирался? — отстраняясь от меня, спросил дядя Капитон.
Я смущенно развел руками: виноват, дескать, каюсь, но прости, если можешь, без лишних расспросов.
— Нда! — озорно крякнул он и понимающе усмехнулся: знаю, мол, твой недосуг — девки на уме, а не старые родственники.
Я уже давно не разговаривал с дядей Капитоном вот так, знаками, было время начисто забыть значение этих усмешек или вроде бы совершенно бессмысленных восклицаний, и неизвестно как сейчас угадал смысл его улыбки.
— Мне в твои годы, помню, тоже времени не хватало. Только, бывало, лягу, а уже трясут… Да. — Дядя Капитон задумался и, должно быть расставаясь с чем-то дорогим для себя, тряхнул головой. — Ну, пойдем в дом.
— Давай здесь посидим, — попросил я и, чтобы, как в те давние детские годы, быть в окружении запахов свежей стружки, столярного клея и еще бог его знает каких безназванных, но приятных ароматов, сгреб с верстака инструмент и уселся на его шероховатые доски.
— Можно и здесь, — согласился дядя Капитон. — Тогда мы по-мужски, на скорую руку, компанию сгоношим.
Он подмигнул мне: сам, дескать, понимаешь, выпить надо по случаю встречи — и, как провалился, ухнул в погреб.
Из темной и холодной глубины погреба я принял от дяди, Капитона розовую пластушину соленой капусты, чашку огурцов, а потом деревянный бочонок. Раньше в нем, я помнил, настаивался квас. Теперь из бочонка угрожающе шибануло духом медовой браги.
Зелье это было знаменито на всю деревню. О крепости его рассказывали невероятнейшие истории и даже такое, что как-то после первомайского праздника плеснула тетка по недогляду в коровье пойло ковшик бражки и до озверения спьянила всегда смирную и покорную животину. Та, будто бы, сломала огородные воротца, убежала на ферму и там якобы до устали гоняла по двору здоровенного колхозного быка. Так ли было на самом деле или пустил тот слух какой-нибудь гораздый на выдумку человек — я не узнавал, но видел не однажды, как после двух-трех стаканов медовухи дяди Капитона валились под стол куда как могучие мужики.
Памятуя такие истории, мне следовало поостеречься, но, довольный примирением с дядей Капитоном и всей необычностью предстоящего пиршества, я мужественно выждал, пока до краев наполнится извлеченный из-под верстака стакан, поднял его и, тщетно силясь сдержать волнение, тихо сказал:
— Будь здоров, дядя Капитон.
— На доброе здоровье, — в тон мне и, как подобало случаю, тоже негромко отозвался дядя Капитон.
Медовуха, к счастью, оказалась не той легендарной, сногсшибательной крепости.
— Слаба еще, — пожалел дядя Капитон, выпил подряд два стакана, а когда разжевал огурец, кивнул на свой плотницкий инструмент: — Овладел, слышал я, ремеслом-то?
Я потянулся к топору.
— Знаю, — остановил меня дядя Капитон. — Отец как-то твои поделки показывал. Конечно, ни к чему теперь тебе это ремесло, а карман не тянет. Глядишь — и сгодится когда. Мой Викторка не шибко на эту работу налегает. Так что домовину для меня, в случае чего, тебе ладить.
— Ну что ты! — запротестовал я и, хоть не очень как сильно шумело в голове, стал запальчиво доказывать, что тут здоровый воздух, а оттого и жить ему, дяде Капитону, еще многие годы.
— Нет, парень, — спокойно перебил меня дядя Капитон. — Все к черте идет. Война, мать ее распротак, вконец здоровье растрясла. Помню, отставили меня от фронта из-за грыжной болезни. Вернулся я из района, а председатель уж тут как тут. «Трава, — говорит, — в лугах перестаивает, налаживай сенокосную бригаду». Ну и почалось с того дня. Наломаешься на работе — не знаешь, как домой доползти. А докултыхал — опять работа. Бабы ждут. Той кадушку починить надо, другой топорище сделать. Иные, поди-ка, и по сей день обиду таят. По мелочи что — делал безотлагательно, а уж крышу перебрать или под дом новые венцы подвести ни сил, ни времени не хватало. И вам, коли помнишь, два года забор собирался починить, да так и не подступился к нему.
— Было и быльем поросло, — бодренько сказал я: знаю, мол, как трудно было ему в военные годы, а оттого и не придаю той неустойке никакого значения, но при упоминании о заборе вспомнились опять те сказанные или, черт теперь знает, может быть, пригрезившиеся слова дяди Капитона.
— Поросло, да не все, — вздохнул он и пристально посмотрел на меня: ничего-то ты, дескать, не знаешь, потому как был в те годы дурачком-малолетком.
У меня сдавило сердце. Я ощутимо почувствовал, как ломается душевное спокойствие и, чтобы не склониться к поспешной и неоправданной доверчивости или к столь же неоправданной неприязни, вглядывался в морщинистое лицо дяди Капитона и вслушивался в каждое слово его раздумчивой речи.
