Вторая жизнь Тирана: я не отпущу тебя дважды - Аматариэль Джулианна Кортес
Принц поднялся и сел на край кровати рядом со мной. Мое тело застыло, дрожа от напряжения. Я ожидала, что он начнет развязывать мой пояс, что потребует исполнения супружеского долга, как того требовали традиции и само его безумное желание владеть мной.
Но он не сделал этого.
Вместо этого Хэнъюй потянулся к столику с едой.
— Ты ничего не ела с самого утра, — произнес он, беря в руки изящную пиалу с куриным бульоном, в котором плавали ягоды годжи и коренья.
— Я... я не голодна, Ваше Высочество, — выдавила я, глядя на еду с тошнотой. Желудок скрутило спазмом от одного запаха пищи.
— Меня зовут Хэнъюй. И ты будешь есть, — его тон остался ласковым. — Твое тело истощено страхом. Это моя вина, но теперь я позабочусь о том, чтобы кровь снова прилила к твоим щекам.
Юноша взял фарфоровую ложку, зачерпнул золотистый бульон и поднес к своим губам. Я смотрела, как он делает глоток, прикрыв глаза.
Он пробовал еду, лично проверял её на наличие яда.
В моей голове вспыхнули его слова, сказанные в ту страшную ночь в моей старой спальне:
«Твоя кожа была холодной... Яд добрался до сердца».
Его паранойя не знала границ. В своем собственном, абсолютно защищенном поместье, окруженный преданными цепными псами, он всё равно не доверял никому, когда дело касалось моей жизни.
Убедившись, что пища безопасна, Хэнъюй зачерпнул еще одну ложку, слегка подул на нее, чтобы остудить, и поднес к моим плотно сжатым губам.
— Открой рот, Шуан-эр.
Я отрицательно покачала головой, отстраняясь.
— Пожалуйста... просто оставьте меня. Я поем позже.
Взгляд Хэнъюя потемнел. Обожание сменилось чем-то тяжелым и непреклонным. Он медленно опустил ложку обратно в пиалу, и звон фарфора прозвучал в тишине комнаты слишком громко.
— Я не позволю тебе морить себя голодом, — тихо, но с пугающей расстановкой произнес он. Его левая рука скользнула на мой затылок, пальцы зарылись в распущенные волосы, крепко фиксируя мою голову. — В прошлый раз ты угасала на моих глазах, пока я был слеп. Ты худела, отказывалась от пищи, ссылаясь на слабость, а я верил лекарям. Верил, что это пройдет. В этот раз я буду контролировать каждый твой вздох, каждый глоток воды.
Он снова поднес ложку к моим губам. Его хватка на моем затылке стала жестче. Это не было насилием в привычном понимании, но это было абсолютное подавление моей воли.
— Открой рот. Или мне придется кормить тебя из своих губ. Выбирай.
Я знала, что он сделает это. Я прекрасно осознавала, что для него не существует ни границ приличий, ни жалости. Сдерживая слезы унижения, я приоткрыла губы.
Принц-изгой влил теплый бульон мне в рот. Вкус был насыщенным, но на моем языке он казался пеплом. Хэнъюй кормил меня с ложечки, методично и неторопливо, не сводя с меня своего темного взгляда. Он следил за тем, как я глотаю, как напрягается мое горло.
За бульоном последовала небольшая порция белой рыбы. Хэнъюй лично, своими тонкими аристократическими пальцами, разламывал мягкое мясо, придирчиво выискивая даже самые мелкие, незаметные глазу косточки. Он перебирал пищу с маниакальной тщательностью, боясь, что я могу подавиться.
Я сидела неподвижно и принимала пищу из рук своего тюремщика. Каждая проглоченная ложка убивала во мне частичку души, приучая к абсолютной покорности.
Когда с едой было покончено, Хэнъюй взял со стола последнюю пиалу. В ней плескалась густая, темная жидкость, источающая резкий, горький запах трав.
— Выпей это, — он протянул чашу мне.
— Что это? — я сглотнула, глядя на темный отвар.
— Корень бессмертия, снежный лотос и кровь огненной саламандры, — спокойно ответил он. — Древний рецепт для укрепления меридианов и очищения тела от любых скрытых скверн. Он укрепит твое сердце.
— Я не больна.
— Ты выпьешь это, Шуан-эр, — его голос понизился, став вибрирующим, давящим на сознание. — Даже если в твоем теле спрятано хоть крошечное семя болезни, этот отвар выжжет его. Пей, до дна.
Я взяла пиалу дрожащими руками. Отвар обжег губы и горло невыносимой, терпкой горечью, от которой на глаза навернулись слезы. Я давилась, но пила, чувствуя, как его тяжелый взгляд контролирует каждое мое движение.
Когда чаша опустела, Хэнъюй забрал её из моих рук и отставил в сторону. Затем юноша достал из рукава белоснежный шелковый платок и осторожно промокнул уголки моих губ.
— Вот так. Умная девочка, — прошептал он, и в его голосе снова зазвучала пугающая нежность.
Наступила ночь. Служанки бесшумно унесли столик и погасили лишние свечи, оставив лишь тусклый свет ночника у изголовья.
Я сидела на краю кровати, напряженная до предела. Настало время того, чего я боялась больше всего. Но Хэнъюй просто лег на спину поверх красных шелковых покрывал, даже не сняв своего домашнего ханьфу.
— Ложись, — он похлопал по месту рядом с собой.
Я нерешительно легла на самый край постели, стараясь быть как можно дальше от него.
Принц издал тихий вздох, в котором слышалось вековое утомление. Резким, но точным движением он обхватил меня за талию и притянул к себе на середину кровати. Я оказалась в кольце его рук, прижатая спиной к его груди.
Я замерла, ожидая продолжения. Ожидая, что его руки скользнут ниже, что он начнет срывать с меня одежды. Но его хватка просто зафиксировала меня на месте.
Одна его рука легла мне на живот, собственнически прижимая к себе, а вторая... вторая рука скользнула вверх и остановилась на моей левой груди, прямо там, где билось мое сердце.
Я судорожно выдохнула.
— Дыши медленно, — прошептал он мне в волосы. — Твой пульс слишком частый. Тебе нечего бояться. Я охраняю твой сон.
Он не собирался прикасаться ко мне как мужчина к женщине. Не сегодня. Он был слишком травмирован потерей в своей иллюзорной прошлой жизни. Его изломанная психика нуждалась не в страсти. Она нуждалась в абсолютной, осязаемой уверенности, что я жива.
Я лежала в темноте, слушая ровное дыхание монстра за своей спиной. Его рука лежала на моем сердце считывая каждый удар. Стоило моему пульсу немного участиться или дыханию сбиться, как его пальцы слегка напрягались, а дыхание на моей шее замирало.
У него была паническая атака. Тиран, сломавший железные прутья и стерший в порошок могущественный клан, лежал в темноте и едва заметно дрожал, охваченный животным страхом того, что мое сердце может остановиться.
Я поняла это
