Отражение - Александр Науменко
В лифте я посмотрел на своё отражение в зеркальной панели. Помятое лицо, красноватые глаза, трёхдневная щетина, которую я не успел сбрить. Хорош следователь. Лена права, конечно. Три года без отпуска превращают человека в механизм, который работает на износ и однажды просто остановится. Но механизм не умеет отказываться, в этом его проклятие и его единственное достоинство.
Через сорок минут я уже стоял на лётном поле, щурясь от солнца, которое в Краснодаре в конце июня бьёт наотмашь даже в девять утра. Рубашка мгновенно прилипла к спине. Вертолёт, серый Ми-8 с эмблемой ведомства, ещё раскручивал лопасти. Возле него топтались мои люди.
Лёша Карпенко, капитан, тридцать четыре года, невысокий, поджарый. Самый толковый из молодых, кого я встречал за последние годы. Рядом Олег Савченко, техник-криминалист, крупный, медлительный, из тех, кто мог три часа копаться в телефоне подозреваемого. И Женя Полякова, следователь, единственная женщина в моей группе, тонкая, с короткой стрижкой и широко расставленными глазами, которые придавали ей выражение постоянной настороженности.
— Что-нибудь прояснилось? — спросил Карпенко, когда мы забрались в кабину и устроились на откидных сиденьях вдоль бортов.
— Нет. Знаю столько же, сколько и вы. Яхта, акватория Сочи, люди на борту. Или не на борту. Спасатели не могут внятно объяснить.
— В каком смысле «не могут»? — нахмурился Карпенко.
— В прямом. Прохорчук говорил с командиром спасательного катера. Опытный человек. Двадцать лет на воде. И этот человек, по его словам, не смог связно описать то, что увидел. Говорил что-то про надписи. Что там всё неправильно.
— Надписи? — переспросил Савченко, не поднимая головы от планшета, в котором проверял заряд аккумуляторов на портативном оборудовании.
— Да. Это всё, что мне известно. Разберёмся на месте.
— Террористическая угроза? — пристёгивала ремень Полякова, и голос её перекрывал нарастающий гул.
— Прохорчук считает, что нет.
— Тогда почему мы, а не полиция?
Я посмотрел на неё.
— Потому что владелец яхты носит фамилию Вагнер. И потому что на борту, предположительно, его сын. А ещё, если я правильно понял Прохорчука, сын Алексея Штерна.
Карпенко присвистнул. Савченко поднял голову от планшета. Штерн, алюминиевый магнат, человек, чьё имя само по себе открывало двери, за которыми сидели люди, принимающие решения государственного масштаба.
— Понятно, — проговорила Полякова. — Отцы дёрнули ниточки.
— Именно. Вагнер-старший уже звонил куда следует, Штерн тоже. Прохорчуку спустили сверху, и он спустил нам. Так что работаем быстро и аккуратно. Что бы мы там ни нашли.
— А что мы можем там найти? — спросил Карпенко.
— Не знаю, Лёша. Но командир спасателей, бывалый мужик, от увиденного чуть не потерял дар речи. Меня это, если честно, беспокоит больше, чем фамилии фигурантов.
Полякова, уже пристёгнутая, достала из сумки блокнот и принялась что-то записывать мелким, аккуратным почерком. Я знал эту её привычку. Она фиксировала всё, начиная с первых минут, даже когда фиксировать было, по сути, нечего. Карпенко, напротив, откинулся на сиденье и закрыл глаза, экономя силы перед работой. Опытный приём, который я сам освоил лет в тридцать пять и с тех пор практиковал при любой возможности. Савченко методично проверял содержимое своего кофра, перекладывая приборы, и губы его беззвучно шевелились, как будто он составлял мысленную опись.
— Вот что я вам скажу, — проговорил я негромко, и все трое повернулись ко мне. — Когда прибудем на место, никаких предположений вслух. Никаких эмоций при посторонних. Мы работаем, фиксируем, документируем. Выводы делаем потом, в закрытом режиме. Ясно?
Три кивка. Мои люди. Надёжные, обученные, проверенные. Но ни один из них, как и я сам, не представлял, что нас ждёт.
Вертолёт оторвался от полосы, и разговаривать стало трудно. Лететь до Сочи из Краснодара недолго, минут сорок. Я весь полёт смотрел в иллюминатор на предгорья, на рыжие от глины распадки, на зелень, которая становилась всё гуще по мере приближения к побережью. Кое-где среди деревьев блестели крыши дачных посёлков, извивались просёлочные дороги, и всё это выглядело мирно, обыденно, по-летнему. А я думал о том, что сказал Прохорчук. «Всё не так». Слова, которые ничего не значили и одновременно значили слишком много.
За воротами аэродрома нас подхватил УАЗик и через пять минут высадил у причала Имеретинки, где уже ждал катер. Командир, молодой лейтенант, широкоплечий, со светлыми от солнца волосами, козырнул и протянул мне планшет с координатами.
— Товарищ подполковник, яхта на якоре, мы её зафиксировали, периметр оцеплен. Никого не подпускаем.
— Кто обнаружил?
— Рыбаки. Сейнер «Анапа», около шести утра. Шли с ночного лова, заметили судно без ходовых огней, без хода. Яхта дрейфовала. Капитан подошёл, дал гудок. Покричали в мегафон. Никто не ответил. Капитан послал двух матросов на борт.
— И?
— Матросы поднялись, пробыли минуты три и вернулись. Один, со слов капитана, ничего не говорил, просто сел на палубу и сидел. Второй потребовал немедленно вызвать береговую охрану. Капитан вызвал. Наши ребята прибыли к семи тридцати.
— Ваши ребята осматривали яхту?
— Да, товарищ подполковник. Трое поднимались на борт.
— И что они там увидели?
Лейтенант отвёл глаза. Посмотрел на море, потом на свои руки, потом снова на меня.
— Они мне докладывали, но… Понимаете, я привык к чётким докладам. А тут, старшина Кравцов, восемнадцать лет в береговой, начинает говорить и останавливается. Начинает снова и опять останавливается. Потом говорит: «Товарищ лейтенант, я не могу это описать по форме. Там всё не так».
— Не так?
— Именно так. Лучше сами посмотрите, товарищ подполковник. Я не хочу пересказывать то, чего сам до конца не понял.
— А пассажиры?
— Они там.
— Живые?
— Нет.
Я кивнул. Мы погрузились на катер.
Наша группа вышла из порта Сочи в десять сорок две. Море в тот день стояло гладкое, почти без волны, лишь только лёгкая зыбь, от которой катер мерно покачивало. Небо над головой раскалилось добела. Я стоял на носу, держась за леер, и чувствовал, как солёный воздух облепляет лицо. В другое время я наслаждался бы этим, но сейчас же в животе ворочалось глухое предчувствие, какое бывает перед тем, как открываешь дверь, за которой лежит
