Складка - Александр Науменко
— Аркадий, — сказал Каплан, и по тому, как он произнёс имя, без отчества, Нечаев понял, что сейчас будет что-то личное, не рабочее. — Ты думал когда-нибудь, что будет, если у нас получится? По-настоящему получится?
— Постоянно.
— Нет, я не про отчёты и ордена. Я про то, что мы в буквальном смысле ломаем структуру пространства. Мы берём ткань, из которой сшита вселенная, и мнём её пальцами. Ты никогда не задавался вопросом, что может быть по ту сторону? Если пространство складывается, значит, между складками что-то есть?
Нечаев остановился у двери лестничной клетки.
— Между складками, Валентин, по определению ничего нет. Складка, это сближение двух точек одного и того же пространства. Мы не создаём ничего нового. Мы сокращаем расстояние.
— Теоретически.
— Математически.
— Математика описывает идеальную модель. А мы работаем с реальным пространством. С реальной вселенной, которая существует тринадцать миллиардов лет и которая, возможно, устроена несколько сложнее, чем наши уравнения.
Нечаев открыл дверь и пропустил Каплана вперёд.
— Твоя осторожность мне нравится, — хмыкнул он. — Она удерживает меня от глупостей. Но не позволяй ей превращаться в страх, Валентин. Страх, плохой советчик для учёного.
Каплан усмехнулся.
— А самонадеянность, хороший?
— Самонадеянность, это то, что двигает науку. Всегда двигало.
Они спускались по лестнице, мимо второго уровня, к третьему. Бетонные ступени, четыре марша по девять, металлические перила, выкрашенные серой краской. На площадке между маршами Нечаев остановился и посмотрел вниз, в пролёт лестницы, уходящий в бледно-зелёную глубину.
— Сегодня мы узнаем, — проговорил он негромко. — Двадцать восемь процентов. Если затухание поведёт себя нормально, к вечеру выйдем на тридцать. И тогда деформация достигнет сантиметрового диапазона. Сантиметр, Валентин. Не микроны, не доли миллиметра. Целый сантиметр пространственного смещения. Видимый невооружённым глазом.
— Я знаю, — ответил Каплан. — Именно поэтому я не выспался.
Они вошли в лабораторный зал «А». Установка стояла в центре, тёмная, неподвижная. Концентрические кольца, вложенные друг в друга, как матрёшка. Медные обмотки, сверхпроводящие катушки в кожухах охлаждения, паутина кабелей, уходящих к распределительным щитам. Пульт управления, длинный стол с панелями, стрелочными приборами, тумблерами. Пять рабочих мест операторов, каждое с набором индикаторов и переключателей.
Персонал уже собирался. Волков проверял системы питания, щёлкая тумблерами и сверяясь с журналом. Пахомов стоял у третьей катушки, присев, разглядывая заклеенную микротрещину с фонариком. Два лаборанта подключали самописцы, заправляя бумажные ленты.
Нечаев подошёл к пульту. Положил ладони на край стола. Металл был холодным, гладким. Он стоял так несколько секунд, глядя на установку, на кольца, на переплетение кабелей. Три года работы. Сотни страниц расчётов. Споры с Москвой, борьба за финансирование, бессонные ночи, когда уравнения не сходились, и редкие, драгоценные минуты, когда всё вставало на свои места, как кусочки мозаики, и он видел картину целиком.
Каплан встал рядом.
— Ну что, — сказал он, и голос его звучал буднично, почти скучающе, как всегда, когда он волновался по-настоящему. — Начнём, пожалуй?
Нечаев выпрямился. Посмотрел на часы. Шесть пятнадцать. Обернулся к залу. Все на местах. Приборы прогреваются. Самописцы чертят ровные базовые линии. Пахомов поднялся от катушки, показал большой палец, мол, держит.
— Внимание всем, — произнёс Аркадий Львович.
Голос его, негромкий, ровный, разнёсся по залу, и все повернулись к нему.
— Сегодня выходим на двадцать восемь процентов. Промежуточная ступень. Протокол стандартный. Наращиваем по два процента с интервалом в три минуты. Волков, питание?
— Питание в норме. Все линии под нагрузкой. Резерв активен.
— Пахомов, третья катушка?
— Держит. Заплата сухая. Контроль температуры в норме.
— Каплан, самописцы?
— Работают. Базовая линия стабильна.
Нечаев кивнул. Сел в кресло оператора. Положил пальцы на панель. Перед ним выстроились в ряд тумблеры. Каждый подписан от руки, мелким почерком, на полоске лейкопластыря.
— Запуск через минуту, — объявил он и посмотрел на товарища.
Тот стоял у самописца, скрестив руки на груди, и смотрел на установку. Кольца ждали. Тёмные, неподвижные, холодные. Через минуту они начнут вращаться, и между ними появится поле, которое согнёт пространство, сомнёт его, как лист бумаги, сблизит точки, которые не должны быть близки.
Нечаев щёлкнул первым тумблером.
***
Автобус ПАЗ-672 трясся на разбитой грунтовке, и Комаров в очередной раз стукнулся затылком о железную стенку. Рессоры давно сдохли, а каждая выбоина отдавалась в позвоночник тупым ударом. За окнами тянулся мокрый однообразный ельник. Верхушки деревьев растворялись в низком октябрьском тумане. Где-то здесь заканчивалась Свердловская область и начиналось то, чего на картах не существовало.
Капитан Андрей Комаров, тридцать четыре года, командир группы «В» Управления «С» Первого главного управления КГБ СССР, скользнул взглядом по салону. Одиннадцать человек, включая его самого. Десять бойцов и один штатский, если Девяткина можно так назвать.
Тот сидел через проход, прижав к коленям тощий портфель из коричневого кожзаменителя. Подполковник Девяткин Игорь Семёнович, Управление «Т» Первого Главного управления, научно-техническая разведка. Лицо у него напоминало варёную картофелину, бледное, рыхлое, с красноватыми прожилками на щеках. Очки в роговой оправе сползали от тряски на кончик носа.
Портфель он не отпускал ни на секунду, будто внутри лежало нечто, способное убежать. Пальцы побелели на застёжках. Каждый раз, когда автобус подбрасывало на ухабе, мужчина хватался за портфель обеими руками, словно ребёнок за любимую игрушку, и лишь потом снова поправлял очки.
В салоне было холодно. Печка, конечно, не работала. Из щелей под окнами тянуло сырым октябрьским воздухом, настоянным на прелой хвое и мокрой земле. Стёкла запотели, и кто-то из бойцов протёр себе смотровую щель рукавом, но все равно за окном не было ничего, кроме бесконечного ельника и тумана, от которого делалось не по себе. Муратов, самый молодой в группе, сидел у окна и рисовал пальцем на запотевшем стекле какие-то линии, бездумно, просто чтобы занять руки. Рядом с ним Лапин чистил ногти кончиком ножа, методично, палец за пальцем.
— Товарищ подполковник, — понизил голос капитан, хотя в рёве двигателя его и так никто бы не расслышал, — через десять минут будем на месте. Может, введёте в курс? Хоть что-нибудь конкретное.
Девяткин поправил очки. Наверное, сотый раз за последний час.
