Забавные, а порой и страшные приключения юного шиноби - Борис Вячеславович Конофальский

на всякий случай поинтересовался юноша. — Печалиться не стоит, как довезёте мёд — поедете обратно.

— Может и поеду, вот только папашку своего я не увижу, — отвечает ему женщина. — Не даст ему Нисим противоядия твоего. Он давно уже мечтает, чтобы папаша преставился. Думает фермой завладеть, а нас выгнать. Только холопов оставит. У него давно уже всё продумано…

— Тогда, — шиноби усмехается, — Нисима ждёт большой сюрприз.

— Какой ещё сюрприз? — интересуется Руфь.

— Борашу ничего не угрожает. Яд не смертелен, он к утру отпустит, — сообщает ей Свиньин. — Без всякого причём противоядья нога к утру приобретёт подвижность. А рана… Вам её залечит любой хоть мало-мальский врач.

И тут, взглянув на молодого человека, женщина ухмыльнулась, и это Ратибора порадовало: ехать до Кобринского — а именно столько им придётся плестись по сырым дорогам — с женщиной, с лица которой не спадает маска печали и ненависти, ему не очень-то хотелось. А гружёная телега — это всё-таки не легкий экипаж, тут за два дня было никак не уложиться. И он, чтобы как-то продолжить беседу, говорит ей:

— О, дочь переживает за отца, приятно это слышать в самом деле.

— Да не переживаю я за старика, — она снова становится злой, — чего мне за него переживать, старого вонючего пеликана, когда он меня замуж так и не выдал, когда я его о том десять лет просила; я даже в рабанут (местная религиозная структура) в Ляды жаловалась, так мне там один очень умный раввин ответил, что отец должен решать о моём замужестве, и никто больше. Хоть за гоя выходи! Или за бобра болотного, — она вздохнула и продолжила после паузы: — Я радуюсь, когда представлю тот гвалт, что будет в доме, когда папаша поймёт, что не помирает, даже после того как Нисим ему не дал противоядия. Будет драка, вот только Нисим, наверно, победит. Шабесгои за него, они всегда за него, а остальных братьев ты всех порезал-поколол. Кто за отца будет-то? — она вздыхает. — Приеду, а дом уже Нисима.

И поняв, что она сейчас немного взволнована и, возможно, захочет ему кое-что рассказать, он спрашивает у неё:

— Там, у амбаров, вы упомянули про десять шекелей, что вашему папаше сулили вроде за моё убийство? Вы мне расскажете, как это было и кто вам эти деньги обещал? Иль то лишь болтовня была пустая?

Она оборачивается на него, а потом и говорит, кажется, нехотя:

— Да утром из соседнего кибуца привезли одного мужичка; не говорит кто, но похож на военного. Еле живой, миазами надышался, весь кальмарами изъеден, еле дышит, морда вся белая… И говорит, что к нам идёт один шмендрик, гой-сопляк, с векселем от дома Эндельманов и что этот вексель мы себе можем оставить, ничего по нему не поставлять и ещё десять шекелей получим, если гоя, — она снова оборачивается на Свиньина, — ну, тебя то есть, прикончим. Папаша сразу и загорелся. А я тогда ещё и подумала: а что же без нас за такие деньги никто не прирезал гоя-сопляка, чего уж, кажется, проще-то; и тогда я спросила у этого доходяги: а что, говорю, это за гой? А он говорит: да никто, жулик, говорит, пустое место, выдаёт себя за синоби, но сам просто форшмак без селёдки. Бродяга.

— М-м… — (вот как, оказывается), многозначительно мычит Свиньин, но не перебивает её: пусть говорит, пока есть желание.

— Ясный пень, папаша с дафук берошем (конченым идиотом) Нисимом возжелали шекелей, деньги-то лёгкие, чего же их не возжелать, — на слове «лёгкие» она делает ехидное ударение и продолжает: — Только я им, дуракам, и говорю: а с каких это пор за бродячего форшмака столько денег предлагают? И серебро, и вексель ещё… А они мне только: помолчи, кобылища, да помолчи, — тут она машет рукой. — А-а… Ничего другого я от них отродясь не слыхивала. Работай, кобыла, да молчи, кобылища… Вот и весь их разговор. Ну и говорят они мне: иди готовься, встретишь его. А все остальные попрятались. Ждут тебя. А я как тебя встретила, как увидела ещё издали, так и поняла всё…

— Как интересно; что ж причиной стало понятия, что сразу вам открылось? — интересуется Ратибор. Это было для него важно.

— Да всё, — отвечает женщина. — Увидала и думаю себе: э нет, шалишь, то не форшмак. Форшмак какой не будет так по-пижонски одет, а тут идёт прямо конфетка среди луж, везде грязища наша, а ты почти чистый. А уж когда ты заговорил этими своими словами красивыми, так я про себя и подумала, что ты настоящий убийца, как с картинки. А потом ещё думаю: а говорили — шмендрик придёт… Ой-ёй-ёй… Вэй из мир! Вэй из мир (горе мне)! Вижу же, что никакой это не форшмак чешет по дороге такой энергичный, ещё и с дрыном таким опасным прётся к нам. И я говорю себе: ой, масриха́, что-то тут подванивает в этом дельце, быть беде, это же настоящий убийца, точно как из газеты, только молодой. Ещё когда тебя к папаше привела, стою, моргаю ему всеми глазами, намекаю старому, намекаю, что у него от такого форшмака, как ты, будет великий грэпцн (отрыжка), а он на меня опять руками помахал: иди уже, делай дело. Вот в итоге и домахался, дурошлёп старый.

— А этот человек, что к вам приехал, что деньги обещал за простенькое дело, он отбыл сразу или был на ферме, когда костёр событий разгорелся?

— Да нет, не отбыл, куда ему в дорогу-то? Он дышал-то через раз. Его до нас еле довезли, — отвечает Руфь, — Я ему там рогожу бросила в овине на сушёный тростник, поесть-попить принесла, он там до сих пор и лежит, наверное.

«А хорошо бы на него взглянуть, вопросов парочку задать ему насущных!». Он оборачивается назад. Но хутор уже почти скрылся во влажной дымке, они уже далеко отъехали, и возвращаться шиноби, естественно, не хочет. Дальше некоторое время они едут молча, пока, увидав у дороги стаю ребятишек — видимо, из одного из местных кибуцев, — Руфь не говорит ему:

— Заскочим в кибуц имени товарища Якова Свердлова. Он тут недалеко, по дороге. Ты полшекеля приготовь.

— Полшекеля — а это для чего? — интересуется молодой человек. Ему не очень хочется тратить деньги.

— Для безопасности, — отвечает женщина и при этом поглядывает на опасных детишек, вооружённых камнями и палками, идущих цепочкой вдоль дороги как раз им навстречу, и внимательно разглядывающих их телегу.

— Я думаю, они не нападут, — несколько самонадеянно заявил ей Свиньин. Теперь, после столь успешной схватки с фермерами,